Он взял мою левую руку — ту, на которой когда-то был сломан мизинец. Палец давно зажил, только маленький шрам напоминал о той ночи в подвале.
— Я люблю тебя, — продолжал он. — Я хочу быть с тобой всегда. Не недели, не месяцы — годы. До самой старости. Ты станешь моей женой?
Я плакала. Кивала. Пыталась сказать «да», но горло сдавило спазмом.
— Да, — выдохнула наконец. — Да, да, да, тысячу раз да!
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я видела впервые в зале суда. Свободной, счастливой, мальчишеской. Надел кольцо мне на палец — оно подошло идеально, как будто было сделано на заказ.
— Ты знал размер? — спросила я, всхлипывая.
— Угадал, — усмехнулся он.
— Врёшь.
— Попросил тётю Зину из аптеки. Она дала перчатку, которую ты носила. Я замерил.
— Тётя Зина — сообщница?
— Теперь да. — Он встал с колена, обнял меня. — Она сказала: «Бери, деточка, хорошая она девушка». Я и взял.
Я рассмеялась сквозь слёзы. Мы стояли на кухне, обнявшись, и дождь стучал по крыше, и где-то за стеной играло радио — старая песня, которую я не узнавала.
— Валерианка для Танка, — прошептала я. — Ты придумал это название.
— В память о первой встрече, — ответил он.
— Ты помнишь?
— Каждую секунду. Как ты сунула мне таблетку. Как сказала: «Глотай, чёрт тебя дери». Как смотрела на меня — не с ужасом, с любопытством.
— Я думала, ты умрёшь.
— Я думал, что умер. Но ты не дала.
Он поцеловал меня. Долго, нежно, как тогда, в машине после ссоры. В этом поцелуе было всё: боль и надежда, страх и любовь, прошлое и будущее.
Я была его невестой. Он был моим женихом.
Мир за окном существовал сам по себе — со своими войнами, катастрофами, новостями. А у нас был свой — маленький, тёплый, с запахом валерианки, моря и любви.
* * *
Свадьбу сыграли через месяц. Маленькую — только свои. Мама приехала из области — я едва сдерживала слёзы, когда увидела её на перроне. Она ничего не знала про Шамана, про подвал, про то, через что мы прошли. Андрей сказал ей, что я выиграла грант и мы переезжаем к морю. Она поверила. Или сделала вид.
Катя приехала из столицы — с огромным букетом и бутылкой шампанского. Она окинула Андрея оценивающим взглядом, что-то прошептала ему на ухо — он покраснел, впервые в жизни. Сергей приехал с женой — тихой, незаметной женщиной, которая всё время улыбалась. Тётя Зина испекла пирог — с яблоками, корицей и какой-то невероятной глазурью.
Я была в белом платье — простом, до колен, купленном в местном магазине. Без фаты, с одним живым цветком в волосах — ромашкой, которую Андрей сорвал в поле по дороге в загс.
Андрей был в костюме — сером, который взял напрокат. Я впервые видела его в галстуке. Он постоянно его теребил, поправлял, жаловался, что душит.
— Привыкай, — шепнула я. — Будешь носить на юбилеи.
— Лучше бы мы просто расписались дома, — проворчал он.
— Нет. Я хочу запомнить этот день.
Мы стояли перед столом в маленьком зале загса — нас было человек двенадцать. Чиновница в синем костюме читала положенные слова. Я смотрела на Андрея. Он смотрел на меня.
— Боишься? — шепнул он.
— Нет, — ответила я. — А ты?
— С тобой — нет.
Мы поставили подписи. Обменялись кольцами. Поцеловались под крики «горько». Катя плакала. Мама плакала. Я смеялась.
Вечером мы гуляли по набережной. Закат красил море в розовый и золотой. Чайки кричали. Где-то играла музыка — живая, с гитарой.
— Госпожа Петрова, — сказал Андрей, обнимая меня за талию. — Как звучит.
— Господин Петров, — ответила я. — Солидно.
— Я буду хорошим мужем, — сказал он.
— Я буду хорошей женой.
— Ты уже лучшая.
Он поцеловал меня. Я прижалась к нему. Море шумело. Жизнь продолжалась.
* * *
Через год мы сидели на веранде, пили чай с мятой из собственного сада. Я работала в аптеке — тётя Зина ушла на пенсию, и я стала заведующей. Андрей работал в автосервисе — его ценили, даже хотели сделать старшим механиком.
Всё было тихо, спокойно, нормально. И это «нормально» было самым большим счастьем.
— Юля, — сказал он, отставляя кружку.
— Мм?
— Ты не жалеешь?
— О чём? — я знала, о чём он спросит, но хотела услышать.
— Что не стала учёным. Что не защитила диссертацию. Что живёшь в маленьком городе у моря и работаешь в аптеке. — Он смотрел на меня серьёзно, без тени улыбки.
Я задумалась. Было время, когда я мечтала о Нобелевской премии, о лаборатории, о научных статьях. Но теперь…
— Я стала учёным, — ответила я. — В своей области. Я изучаю тебя. Ты — моя диссертация. Ты — мой самый сложный и самый важный пациент.
Он рассмеялся — тем смехом, который я полюбила.
— Я — подопытный кролик?
— Ты — мой пациент. Который выздоровел. — Я взяла его за руку. — И это важнее любой Нобелевской премии.
Он сжал мои пальцы.
— Спасибо тебе, — сказал он. — За валерианку. За то, что не убежала. За то, что ждала. За то, что любила.
— Не за что, — ответила я. — Ты — моё лекарство.
Мы сидели, смотрели на закат. Я гладила его по голове — он положил её мне на колени, как тогда, на крыше заброшенного склада. Но теперь не было страха. Была только тишина и покой.
— Андрей, — сказала я.
— Мм?
— Ты больше не Танк.
Он поднял голову, посмотрел на меня.
— А кто?
— Ты — мой муж. Мой человек. Мой дом. — Я провела пальцами по его щеке, по шраму над губой. — Ты — тот, кто выжил. И кто научился жить.
Он закрыл глаза. Я смотрела на него — на его светлые волосы, на татуировку на шее, которая почти стёрлась, на морщинки у глаз — новые, не от боли, а от улыбок.
— Я люблю тебя, — сказала я.
— И я тебя, — ответил он.
Закат догорал за горизонтом. Море шумело внизу. А мы были — вместе. Навсегда.
Эпилог
Прошёл год. Или два? Я перестала считать время. Оно перестало быть врагом, который гонит тебя на учёбу, на работу, к маме в больницу.