— Год как… нет, чуть больше. После того как старая повариха умерла. Прислала ее… управитель из Седжвика. Говорил, сирота, работящая. А мы… рады были, кого брать? Хаггард одобрил.
— Из Седжвика, — повторила я. Поместье Кадвала. «Волка». Который «не жаловал» отца. Который мог быть в сговоре с графиней? Или действовать в ее интересах? Или просто хотел убрать соседа, чтобы забрать земли? Хаггард, управляющий-вор, одобривший Гретхен… который куда-то пропал с деньгами. Который мог перехватить то письмо. Или доложить о нем тому, кому следовало. Голова шла кругом!
— Годфри, — я повернулась к старику. — Ты говорил, арнейские рейдеры угоняли скот и у Кадвала, и у нас. А у других соседей? У барона… как его… Элрика? Того, что западнее?
Годфри усмехнулся беззвучно.
— Барон Элрик… он молод, да силён. Только что поместье от отца получил. Земли правда, каменистые. Рейдеры к нему не совались — видимо боятся. Да и сам он… тихий на первый взгляд. Книжки, говорят, читает по алхимии. В интриги не лезет. Кадвал его опасается. Графиня… не замечает. Неинтересен.
Значит, не все соседи были вовлечены в эту паутину. Элрик — нейтральная территория. Возможно. Но мы — Ольденхолл — оказались в самом эпицентре. На спорной границе. С бароном, который посмел возмутиться. И заплатил за это жизнью. А теперь его дочь… мешает завершить разорение.
Я встала. Ноги дрожали от усталости и напряжения, но я выпрямилась. Пламя свечи отразилось в моих глазах — двумя маленькими, яростными огоньками.
— Так, — сказала я тихо, но так, что оба моих собеседника напряглись. — Вот как обстоят дела. Наш сюзерен — графиня Лорвик. Холодная, расчетливая, связанная с регентством при короле. Она враждует с герцогом Веймаром. Отец попытался пожаловаться на ее бездействие, возможно, к ее врагам. Письмо пропало. Отец вскоре умер. Поместье разорено управляющим Хаггардом, который исчез. Нас пытаются добить долгами и… — я кивнула в сторону кухни, где, вероятно, спала Гретхен, — …другими методами. Сосед Кадвал, «Волк», алчный и жестокий, вероятно, действует в интересах графини или в своих собственных, но явно против нас. Он — ее рука здесь, в глуши. А мы… пешка, которую пытаются стереть с доски.
Я обвела взглядом мрачную столовую, пустые стены, дрожащий огонек свечи.
— Но пешка, — добавила я, — может дойти до ферзя. Если играет умнее. И если готова сжечь всю доску, чтобы выжить. Марта, Годфри. Ни слова о том, что мы говорили. Никому. Пусть думают, что я слаба и неопытна. Пусть думают, что я ничего не знаю. Пока мы… мы будем готовиться. И ждать их следующего хода. А когда он случится… — Я погасила свечу резким движением руки. Комната погрузилась в почти полную тьму. Лишь слабый отблеск луны пробивался сквозь окно. — …мы будем готовы ответить.
Глава 12
Утро после ночи откровений встретило меня не розовым рассветом, а тяжелым серым небом и ледяным ветром, пробирающим сквозь щели в стенах. Я стояла у окна в своей спальне, наблюдая, как Годфри, опираясь на палку, что-то кричит мужикам у колодца. Они копошились, спускали ведра на веревках, вычерпывали черную жижу. Работа началась. Моя первая маленькая победа над запустением. Но внутри все еще клокотало от вчерашнего разговора. Политика. Заговоры. Предательство. И один конкретный паук в моем доме — Гретхен.
Слабость после отравления еще давила, ноги были ватными, но ярость и решимость держали на плаву. Я не могла сидеть сложа руки. Пока враги думали, что я при смерти или в полной прострации, я должна была действовать.
— Марта! — мой голос прозвучал резко, заставив женщину, возившуюся у камина, вздрогнуть.
— Миледи? Вам бы отдохнуть, а вы уже на ногах!
— Я проснулась, Марта. И я вижу, — я обвела рукой комнату, указывая на толстый слой пыли на комоде, паутину в углу, грязные подоконники. — Я вижу грязь. И запах… этот затхлый запах повсюду. Доктор… — я сделала паузу, вкладывая в голос слабые нотки, — …доктор говорил, что чистый воздух и порядок — основа моего выздоровления. Эта сырость, эта пыль… они убивают меня не хуже яда.
Марта смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она знала правду о моем «недуге», но поняла игру.
— Ох, миледи, правда ваша! — воскликнула она с искренним или хорошо сыгранным ужасом. — Запустили мы все! Пока вы болели… я, грешница, за уборкой не следила! Простите, барышня!
— Не ты одна виновата, Марта, — сказала я, уже строже. — В доме должен быть порядок. Гигиена. Это не прихоть. Это необходимость. Ради моего здоровья. Ради здоровья всех, кто здесь живет. С этого дня — все меняется. Немедленно.
Я двинулась к двери, Марта поспешила за мной. Мы спустились в холодный холл. Пустота и запустение резали глаз еще сильнее при дневном свете. Я направилась прямиком на кухню.
Гретхен возилась у очага, помешивая что-то в чугунке. Запах варева был съедобным, но вид кухни — нет. Грязная посуда в раковине, жирные брызги на стенах, крошки и остатки еды на столе. Сама повариха — дородная, с красным от жара очага лицом — обернулась на наш вход. Ее глаза, маленькие и острые, как у свиньи, скользнули по мне с плохо скрытым удивлением и… оценкой. Здорова ли? Сильна ли?
— Миледи! — она сделала небрежный книксен. — Вы встали? Слава Создателю! Готовлю похлебку. Сейчас подаю…
— Не надо, Гретхен, — прервала я ее, останавливаясь посреди кухни. — Покажи руки.
Она замерла.
— Руки? Миледи, я же готовлю…
— Покажи. Сейчас.
Неохотно, с подозрительным прищуром, она протянула руки. Ногти — обгрызенные, черные от грязи. Под ногтями — засохшие крошки чего-то. Сами руки — жирные, не мытые с утра.
— Вот видишь, Марта? — я повернулась к служанке. — Грязь. Прямо на руках того, кто готовит нам еду. Ты понимаешь, какие болезни можно подхватить? Тиф? Дизентерию? Это недопустимо! — Я снова посмотрела на Гретхен. — Твоя кухня, Гретхен, выглядит как хлев. Это рассадник заразы. А я, как ты видишь, очень озабочена своим здоровьем. И здоровьем тех, кто мне верен.
Гретхен надула губы.
— Миледи, я всегда так готовила! Ещё никто не жаловался! Да и некогда тут мыть-скрести, когда на всех одна готовлю! Ваш батюшка, царствие ему небесное…
— Батюшки нет, Гретхен, — холодно констатировала я, прервав её на полуслове. — Теперь здесь хозяйка я. И