Конечно, единственное, что я видел на этих лицах, — недоумение. Но прежде чем пацаны успели понять, что происходит, я начал озвучивать им правила, которые вводил.
— Убираем телефоны на время приёма пищи, все садимся за один стол. Берём ровно столько, сколько каждый может съесть. Пока не доели — со стола никто не встаёт. Так что продукты просто так не переводим и горку на тарелку от жадности не наваливаем.
Конечно, никому из моих ребят это не могло понравиться по определению. Но я продолжал.
— Завтракаем нормальной едой: каша, яйца, творог, сырники, вода. Соки-моки и сладкое после основного и один раз в день.
Вот на этом пункте последовали первые возражения. Ренат как-то уныло посмотрел на свой поднос. На подносе стоял стакан сока.
— Роман Михалыч, а если я утром много не могу? — протянул он.
— Даня, ты организм третий день обманываешь сладкой водичкой, это ж у тебя не сок даже, а так, залипуха. Сегодня знакомишься с кашей. Она не кусается, если что.
Боря хмыкнул и потянулся к телефону, который лежал рядом с тарелкой. Я положил ладонь на край стола.
— Телефон убираем, Боря.
— Я только время посмотреть. А чё, нельзя-то?
— А то, Боря, что, пока ты залипаешь в телефоне, ты пропустишь момент насыщения и будешь есть дальше. А у тебя и так уже жопа настолько развелась, что скоро два стула будешь под неё ставить.
Боря вздохнул, убрал телефон в карман и сделал вид, что это его личное взрослое решение. Остальные пацаны, чуть поколебавшись, но всё же тоже начали убирать свои мобильники. Ренат молча положил телефон экраном вниз, потом всё-таки сунул его в карман. Даня повздыхал и убрал телефон последним, с таким лицом, будто после этого должен был наступить конец света.
Была проблема — одного общего стола здесь не было. Поэтому я, недолго думая, начал сдвигать соседние столы плотнее друг к другу, делая один общий длинный стол, по типу того, как проходили большие застолья в советское время.
Ребята уселись за длинным столом неровно, с зазорами, с выработанной привычкой занять отдельную территорию. Вроде как все сидели за общим столом, а одновременно каждый сам по себе. Недолго думая, я прошёл вдоль лавки и начал сдвигать их плотнее.
— Давайте, пацаны, не стесняемся, присаживаемся поближе друг к другу, — говорил я.
Мои пацаны расселись, а после с не самыми довольными лицами пошли к раздаче — кушать кашу и сырники вместо сока и булок.
Я же перевёл взгляд на остальных пацанов, которые делали вид, что просто завтракают.
— Чего расселись? Вам особое предложение нужно? Давайте, встаём, столы сдвигаем и нормально рассаживаемся!
Столовая ожила сразу же. Стоило мне нарушить привычный порядок одиночных посадок, как у местной «аристократии» проснулась гражданская позиция. Первыми возмутились красные из команд Леона и Глеба, плюс несколько синих, которые утром к нам присматривались, но держались Феди.
Один из леоновских раздражённо отодвинул стул от себя.
— Я за этим столом есть не буду. Этот вон чавкает.
Он кивнул на Борю. Боря тут же покраснел и начал жевать так осторожно, словно во рту у него вместо каши была взрывчатка с часовым механизмом. Красные хихикнули. Леон сидел сбоку, пил сок и смотрел за происходящим с лёгкой улыбкой. Он пока не вмешивался. Ему было интересно, как далеко я зайду и где начну буксовать.
Я повернулся к красному.
— Если рядом человек ест громко, говоришь ему нормально, а не через весь зал на публику. Ты же не павлин на кастинге? Внимание к себе не привлекаешь? Поэтому за общим столом замечания делай так, чтобы человек исправился, это понятно?
Красный скривился.
— Да я просто сказал.
— А я просто объяснил, почему у тебя получилось плохо.
Боря выдохнул и перестал изображать сапёра с ложкой. Для него это была мелочь, но правильная мелочь. Если первую насмешку пропустить, дальше пойдёт по накатанной.
Другой красный, уже из группы Глеба, тоже решил поумничать.
— Мне удобнее отдельно. Я не люблю, когда рядом кто-то смотрит в тарелку.
Один из синих Феди поднял руку почти как на занятии.
— А если мне психологически комфортнее принимать пищу в уединении?
Я посмотрел на него пару секунд, добившись того, чтобы пацан начал мандражировать прежде, чем получил ответ.
— Тогда тебе не в лагерь надо, а в санаторий по путёвке. Здесь команда.
Пацан поёрзал на стуле, но неохотно поднялся. С раздражением подвинул свой стул к общему столу и сел, звякнув подносом.
Я услышал смешок со стороны Леона и повернул голову. Леон поднял стакан, будто салютовал.
— Роман Михайлович, вы прям как в старом пионерлагере. Сейчас ещё горн принесёте?
— Горн тебе рано, не дорос, — улыбнулся я.
Столовая заржала. Леон улыбнулся шире, но в глазах появилась жёсткость, прямо как у отца.
Я обвёл рукой зал.
— Леон прав в том, что ничего лучше советского пионерлагеря не придумали. Вот вы на своих отцов пытаетесь равняться, да, пацаны? А ваши отцы в старом лагере по столовой не растекались, как кисель по тарелке. Зашли, сели, поели, убрали за собой и вышли.
— Ну а ещё раньше люди охотились за мамонтами, — последовало возражение одного из пацанов.
Юморил Гундус. Шутник, блин. Я медленно перевёл на него взгляд, и пацан тотчас осёкся и замолчал.
Глеб сидел дальше, чем Леон, и почти не улыбался. Его сокомандники ворчали, но смотрели не на свои телефоны, а на меня. Глеб тоже был пацан сообразительный. И для себя понял, что, если его ребята начнут подчиняться чужому правилу, ему придётся либо принять пользу правила, либо перехватить инициативу. Именно это Глеб и понимал. Я тоже.
Я не стал продолжать спор. Долгие разговоры с молодыми в столовой имеют дурное свойство: еда остывает, пацаны наглеют, а время идёт. Поэтому, если в командах Глеба и Леона не хотели двигать столы, то, значит, надо им помочь. Я взялся за край ближайшего стола, за которым сидел Гундус, и кивнул Ярику с Борей.
— Сюда двигаем.
Стол скрипнул по полу. Гундус вскочил как ошпаренный.
— Это вообще чё⁈
Повариха за раздачей резко подняла голову. Женщина была плотная и боевая на вид. На бейдже на её пышной груди значилось: Мария Степановна.
— Эй! Мебель мне не ломать!
— Не ломаем, Мария Степановна. Строим культуру питания, — отозвался я.
Она вышла из-за раздачи, упёрла кулаки