Завтра у меня первый день полноценных занятий с магистром Алериусом.
Себастьян подготовился основательно. Весь персонал предупрежден. В коридорах расставлены ведра с песком и магические огнетушители. Слуги ходят на цыпочках, боясь потревожить «герцогиню-вулкан».
Но я уверена, что все обойдется.
Судя по тому, сколько раз мы с мужем «возвращали магию» за последнюю неделю, мой дар должен не просто вернуться. Он должен стать таким мощным, что сможет не только зажигать свечи, но и распаковывать коробки, чинить мебель и, возможно, даже делать ремонт в пострадавших комнатах.
Я посмотрела на потолок своей спальни. Копоть еще виднелась, но Адиан пообещал вызвать реставраторов.
— Пусть бегают, пусть готовятся, — сказал он тогда, целуя меня в макушку. — Пусть знают, чья любовь живет в этом доме.
Я улыбнулась, закрывая глаза. Магия внутри меня тихонько мурлыкала, сытая и довольная. Завтра будет новый день. И я была готова к нему.
ЭПИЛОГ от Адиана
Белый мрамор холодно сиял под лучами утреннего солнца, ослепительно яркий на фоне тёмной, влажной земли кладбища.
Этот цвет резал глаза. Он был слишком чистым, слишком безупречным для места, где покоилась вечная тишина.
Я стоял перед новой плитой. Надгробие было массивным, дорогим, вырезанным лучшими мастерами столицы. Изящные завитки, герб рода Дартуар, высеченное имя. Всё как полагается аристократке. Всё как полагается женщине, которую я ненавидел десять лет.
В моей руке лежал конверт. Бумага пожелтела от времени, края стёрлись, но печать была цела.
Вчера мне вернули зеркало. То самое, с треснувшим стеклом, которое треснуло в день моей свадьбы. Мастера заменили стекло, и в раме, в тайнике, о котором не знал даже я, они нашли это письмо.
— Я не знаю, что тебе сказать, — произнёс я в тишину. Голос прозвучал хрипло, чуждо в этом мёртвом пространстве. — Мне кажется, уже поздно для слов.
Пальцы дрожали. Не от холода. От того липкого, тягучего чувства вины, которое я носил в себе.
Я снова развернул письмо, чтобы перечитать его ещё раз. Бумага хрустнула, выпуская запах старых духов — лаванды и чего-то сладковатого, увядающего. Запах Эбигейль.
«Дорогой мой мальчик...»
Чтение давалось с трудом. Каждая строка была ударом хлыста по открытым ранам души.
«...Я знала, что болезнь не даёт мне шансов… Мы с твоим отцом связаны душами. Поэтому я скоро уйду вслед за ним…»
«...Я всегда старалась быть для тебя мамой. Искренне, от всей души...»
«...Но ты каждый раз говорил мне о своей матери...»
Я закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло её лицо. Невзрачное. Серое. С вечной тенью усталости под глазами. «Мадам Замена». Так я называл её. С ядом. С презрением. Я швырял ей в лицо её же подарки. Я сжигал книги, которые она дарила. Я сравнивал её с портретом моей настоящей матери, Лилианы, и находил в ней только недостатки.
«...Помнишь день рождения, когда я подарила тебе книгу? Я хотела сделать тебе ещё один подарок. В тайне от твоего отца. Я поехала к ней. К твоей маме... Я надеялась передать тебе письмо от неё или хотя бы подарок. Я знала, как тебе это было важно. Она отказалась. Она сказала, что вы — это прошлое, а у неё другая жизнь...»
Воздух в лёгких стал спёртым. Лилиана. Моя идеальная, прекрасная, недоступная мать. Та, чей образ я лелеял, как святыню. Та, ради которой я мучил женщину, живущую рядом.
То, что отец сжигал письма, как я в детстве себе напридумывал, оказалось ложью. Она не писала мне. Она не ждала меня. Она выбрала «другую жизнь». А Эбигейль... Эбигейль молчала. Чтобы не разрушить мой мир. Чтобы не лишить меня последней иллюзии любви.
«...Знаешь, я люблю тебя, самый вредный мальчик на свете. И очень надеюсь, что ты счастлив. Я нарочно вложила это письмо в это зеркало. Может, однажды, когда оно разобьётся, твоя жизнь изменится навсегда. Э. Дартуар».
Слёзы выступили на глазах. Непроизвольно. Горячие, предательские. Они текли по щекам, смешиваясь с пылью дороги. Я, герцог Дартуар, дракон, перед которым трепетала Империя, стоял на коленях перед могилой женщины, которую я добивал словом и взглядом всю её короткую жизнь.
Я молча положил букет белых лилий на мраморную плиту. Цветы казались жалкими. Мёртвыми. Как и мои извинения, которые запоздали на десятилетия.
— Я знаю, что этот букет ничего не изменит, — прошептал я, глядя на холодное изваяние. Камень не отвечал. Он был равнодушен. — Не вернёт обратно всё то, что я вам наговорил. Но я обещаю, Эбигейль... Я никогда больше не назову вас Мадам Заменой.
Губы дрожали. Я закусил их до металлического привкуса крови.
— Я всегда говорил вам, что вы некрасивая, — голос сорвался на шёпот. — Но я просто не видел вашей настоящей красоты. Простите меня за это.
Тишина кладбища давила на уши. Ветер стих. Птицы замолчали. Казалось, весь мир затаил дыхание, слушая мою исповедь перед пустотой.
Я поднялся. Ноги были ватными. Тяжёсть в груди не уходила. Она стала частью меня. Часть цены, которую я заплатил за прозрение.
Я повернулся, чтобы уйти. Сделать шаг прочь от этого белого кошмара.
И тут движение поймало мой взгляд.
Над цветами, над белыми лепестками лилий, порхала бабочка. Серая. Невзрачная. Крылья были покрыты сложным, почти незаметным узором, словно пепел, перемешанный с серебром. Она была необычной. Хрупкой, но удивительно живой в этом царстве смерти.
Бабочка облетела меня кругом. Медленно. Плавно. Её крылья едва касались воздуха, оставляя за собой едва уловимый шлейф. Затем она села. Не на цветок. Не на землю.
Она села на плечо мраморной статуи. На холодный камень, изображавший скорбящую даму.
Я замер. Сердце пропустило удар.
Серая. Тихая. Незаметная для большинства. Но именно она привлекла моё внимание. Именно она осмелилась коснуться камня, который я считал памятником своему горю.
В голове вспыхнул образ. Другая серая бабочка. Та, что пряталась в тени. Та, чьи глаза горели льдом и огнём. Та, кто ответил на мой поцелуй, когда весь мир рушился. Анна.
Бабочка сложила крылья. Она словно слушала. Или прощала.
— Спасибо... — шепнул я. Слово вырвалось само, лёгкое, как вздох ветра.
Уголок губ дрогнул. Впервые за долгое время тяжесть в груди чуть отступила, уступая место чему-то теплому. Тревожному, но живому.
Я поправил плащ. Посмотрел на часы. Время неумолимо бежало вперёд, стирая прошлое, но даруя настоящее.
— Я пойду, — сказал я вслух, обращаясь и к могиле, и к бабочке, и к