И всё же я потрудился на славу: тем же вечером продал четверых недотёп, хотя рассчитывал сбыть самое большее одного, и выручил за них свыше пятнадцати хандредвейтов дурмана или шестьдесят три фунта стерлингов, из которых сорок семь стали чистой прибылью. Я решил, что есть повод отметить сие, и, хотя собирался продолжить поиск покупателя для Макэвоя среди выпивох, употребил куда больше рома, чем обычно, и отправился наверх к одной из девок Мэри Мангаммори.
– Я понял, что уже видел вас раньше, – сказал Эбенезер. – Я Эбен Кук из Кук-Пойнта – тот самый, что отписал своё имение на вчерашнем процессе. Я тоже давеча перепил: ром был за счёт щедрых ребят, а потеха, боюсь, за мой.
– Теперь вспоминаю! – воскликнул Тэйло. – Меня смутила смена одежды.
Поэт кратко, как смог – ибо обнаружил, что говорить внятно и связно стало ещё труднее – поведал, как у него украли в кукурузе одежду, а выручила его Мэри Мангаммори собственной персоной; не вдаваясь в подробности касательно ответственности Макэвоя за пребывание Эбенезера в Провинции, он подивился тому совпадению, что ирландец весь вечер находился поблизости.
– Пресвятая Мария, – сказал Тэйло, – меня не удивит, если это он украл вашу одежду, с него, подлеца, станется! Я вышел из таверны, так накачавшись ромом, что еле передвигал ноги. Как вы удовольствовались кукурузой, так и я залез с Макэвоем в фургон, чтобы проспать остаток ночи, и прежде, чем натянуть на себя одеяло, которое возил для таких случаев, вынул нож и пригрозил им мерзавцу, пообещав изрубить того в фарш, если он тронет меня. Потом заснул и спал без просыпу до нынешней зари, когда очухался уже слугой Соутера!
– Господи Боже! Как такое вышло?
Тэйло заворчал и покачал головой.
– Всё дело в роме, – заявил он. – Моей ошибкой было класть нож у себя в изголовье, чтобы Макэвой не набросился, и я был слишком пьян, чтобы догадаться положить клинок вне его досягаемости. Связал мерзавца по рукам и ногам, но он как-то исхитрился перекатиться, не разбудив, и перерезал верёвки. Чудо, что гад не убил меня на месте, но я спал, словно дитя в утробе, и Макэвой вместо того, чтобы прикончить, обобрал меня до нитки. Прощайте, мои шестьдесят три фунта – бо́льшая часть, слава Богу, в дурманных билетах, которые он не осмелится обменять в Талботе или Дорсете, но пять или шесть – в монетах королевства. Однако главный трофей – моя половина закладной этого негодяя! Вооружённый всем этим, он, как я понимаю, нагло чешет в таверну, покупает себе жратву и вытаскивает на смотр девок Мэри Мангаммори, обеими руками расшвыривая моё серебро. Затем на рассвете, пока я ещё мертвецки сплю от рома, он сходится с Соутером – и мне конец! Заключай мерзавец свою поганую сделку с кем-то другим, то погорел бы сам, лишь имя своё назвав, но Соутер, который отлично меня знает, лицемерен настолько, что за шиллинг поклянётся, будто король Вильгельм – Папа Римский. Они заявили, что я – Макэвой, а Соутер купил закладную за два фунта стерлингов. Мне всё стало ясно, когда его громилы явились за мной, вывели на верёвке и приковали здесь к планширю. Я обязан четыре года проработать на хозяина Молдена, который, я слышал, старый приятель Соутера, а настоящий Макэвой, который прятался, пока меня уводили, конечно же упорхнул из клетки с моими повозкой и лошадью. Мне и в суд не пожаловаться, ведь в бумаге о Макэвое сказано лишь то, что у него рыжие волосы и борода, а ещё он худощав: мой владелец заявит, будто увеличившиеся габариты – доказательство заботы обо мне. К тому же иск я должен подать против Соутера, а его попробуй, ухвати в суде – он скользкий, словно угорь, и на каждого друга, который поклянётся, что я – Том Тэйло, он найдёт трёх мерзавцев, которые побожатся, будто я – Джон Макэвой. Но даже будь всё иначе, моё дело всяко станут слушать в Кембриджском суде, а заседать там будет судья