– Какая же ещё, если не Джоан Тост ночью? – рассмеялся Бен, припечатывая к столу три гинеи. – Взываю к твоей чести как судьи, Джон Макэвой – ты мне откажешь? Проверь мои монеты, дружок, они звенят не хуже, чем у любого другого, а всего их три.
Макэвой пожал плечами и вопросительно глянул на свою Джоан.
– Хрена с два, – фыркнула та, вскочив со стула, затем подмигнула компании, обвила руками шею Эбенезера и погладила его по щеке.
Но тот сидел неподвижно и недвижимо.
– Тебя ожидает не сальце, – сказал Бен. – Это самый вертел!
– Ах! Ах! – возопила Джоан как бы в ужасе, взгромоздилась Эбенезеру на колени и зарылась лицом в его шею. – Я дрожу и трепещу!
Компания загалдела от восторга. Джоан сграбастала большие уши Эбенезера по одному в руку и притянула его носом к носу.
– Унеси меня! – вострубила она.
– На вертел! – призвал зевака. – Спрысни шалаву подливкой!
– Слушаюсь, – сказал Бен и поманил её пальцем. – Иди же сюда, конфетка.
– Коль скоро вы мужчина и поэт, Эбен Кук, – заорала Джоан в ухо Эбенезера, вскакивая на ноги, – предоставляю вам уравнять золото этого гада с вашим собственным и покончить с этим. А если не заговорите и не поступите по-мужски, то я достанусь Бену, и будьте вы прокляты!
Эбенезер чуть дрогнул и неожиданно встал, моргая, будто только что поднялся с постели. Его черты исказились, и он попеременно то краснел, то бледнел, открывши рот с намерением говорить.
– У меня есть пять гиней, посыльный доставил их от отца аккурат утром, – произнёс он слабо.
– Дурак ты, – сказал Дик Мерриуэзер. – Она просит всего три, а если бы заговорил раньше, обошлось бы и в две!
– Бен, накинешь ему две? – спросил Джон Макэвой, безмятежно наблюдавший за действом.
– Как же, сейчас! – гавкнула Джоан. – Это что, конный аукцион, а я кобыла, которую объедет богатый покупщик? – Она с пылом взяла Эбенезера за плечо. – Уравняйте три гинеи Бена, голубчик, и больше ни слова. Ночь на носу, и меня тошнит от этой похабной веселухи.
Эбенезер выпучил глаза, сглотнул и переступил с ноги на ногу.
– Я не могу уравнять здесь, – молвил он, – потому что в кошельке только крона. – Он дико огляделся. – Деньги у меня дома, – добавил он, шатаясь, как перед обмороком. – Идёте со мной и получите всё.
– Эй, а парень-то не глуп! – сказал Том Трент. – Кое в чём соображает!
– Святая кровь, как есть еврей! – согласился Дик Мерриуэзер.
– Лучше синица в руке, чем журавль в небе, – хохотнул Бен Оливер и звякнул своими тремя гинеями. – Это обман и надувательство, соблазнять и разорять честных женщин! Что скажет твой отец, Эбенезер, если прознает? Позор, позор!
– Не слушайте эту жопень, – сказала Джоан.
Эбенезер вновь качнулся, и несколько человек из компании хихикнули.
– Клянусь вам… – начал он.
– Позор! Позор! – снова выкрикнул Бен, к восторгу общества грозя пухлым пальцем.
Эбенезер попытался ещё раз, но смог лишь поднять руку и уронить её.
– Осторожно! – предостерёг кто-то с тревогой. – Он опять цепенеет!
– Позор! – проревел Бен.
Эбенезер секунду таращился на Джоан Тост, а затем рванул через комнату и вылетел из таверны.
Глава 7. Беседа Эбенезера со шлюхой Джоан Тост, включающая историю об Огромном Пияве
После таких потрясений Эбенезер обычно сидел в своей комнате неподвижно, часами предаваясь рефлексии. У него была привычка (так как оцепенение, подобное тому, что возымело место в таверне «Локетс», не было ему в новинку) по ходу выздоровления сидеть за письменным столом с зерцалом в руке и рыбьими глазами взирать на своё лицо, которое оставалось спокойным только под действием таких чар. Однако на сей раз, хотя он исправно впитывал своего визави, лик, который он рассматривал, казался каким угодно, только не бездеятельным: напротив, там, где он обычно видел выражение пустое, как у совы, сейчас нарисовалась стая ласточек, кружащая вокруг печной трубы; если в прочих случаях в его голове звучал исключительно космический треск, будто череп был не череп, а выброшенная на берег морская раковина, то ныне он потел, краснел и прозревал два десятка разорванных грёз. Эбенезер изучил уши, к которым прикасалась Джоан Тост, как будто в намерении восстановить штудиями зуд, а когда не преуспел ни в малейшей степени, с тревогой признал, что теперь её руки возложены на его сердце.
– Увы мне, Господи, я пошёл на пари! – вскричал он вслух.
Мужественное звучание собственного голоса захватило его. Более того: он впервые заговорил сам с собой и ничуть не смутился.
– Будь у меня ещё один шанс, – заявил себе Эбенезер, – словить момент не составило бы труда! Боже, в какое брожение погрузили меня эти глаза! В какой жар – эти перси!
Он снова взял зерцало, состроил гримасу и вопросил:
– Кто ты теперь, странный малый? Эй, я вижу кипение в твоей крови, суматоху в твоей душе! Джоан Тост отведает мужчины что ни на есть мужественного, окажись девка здесь, чтобы попробовать!
Ему пришло в голову вернуться в «Локетс» на её поиски – вдруг она не уступила домогательствам Бена Оливера. Но ему не хотелось представать перед друзьями так скоро после побега – это, во-первых, а во-вторых…
– Будь проклят я за мою невинность! – ругнулся он, ударяя кулаком по каким-то бумагам. – Что мне известно о таких вещах? Допустим, она пошла бы со мной. Святые угодники! Дальше-то что?
– Однако теперь или никогда, – сказал он себе мрачно. – Эта Джоан Тост видит во мне то, чего раньше не видела ни одна женщина, да и я сам: мужчину, подобного другим мужчинам. И судя по тому, что я знаю, она сотворила его из меня, ибо когда ещё я разговаривал сам с собой? Когда ещё я чувствовал такую мощь? В «Локетс», – скомандовал он себе, – или девственником – в могилу!
Тем не менее он не встал, а предался похотливым, замысловатым грёзам о спасении и благодарности; о кораблекрушении или чуме и выживании обоих; о похищении, побеге и свирепом насилии; о самом сладком, наконец: о растущей славе и вре́менных послаблениях. Осознав же в итоге, что вовсе не собирается в «Локетс», он ударился в самоедство и в отчаянии вернулся к зеркалу.
При виде в нём лица он успокоился.
– Эй там, чудак! Ооо-ооо! Приветик! Тра-ля-ля!
Он ухмылялся и кривлялся в стекло, пока глаза не наполнились слезами, и после, выбившись из сил, заключил физиономию в свои длинные руки. Вскоре он уснул.
Спустя какое-то время во входную дверь, что с улицы, постучали, и не успел Эбенезер очнуться достаточно, чтобы озадачиться этим,