Ни Приам его Трое разорённой,
Ни Андромаха непоседе-дитяти неугомонной,
Ни Улисс Пенелопе благонравной
Не являли, дорогая Джоан, любви, моей к тебе равной!
Но как хладная Семела ценила Эндимиона,
А Федра любила милого Ипполита, усыновлёна,
Невинного – так и ты, которую люблю я,
Быть может – молю – полюбишь незапятнанного меня.
Ибо невинность моя не скупости дань,
Но дар, который не обеднит берущую длань;
Не простой алмаз из клада с каменьями,
А тот, которого не заменишь более или менее.
Моя невинность, хранимая, хранит меня
От жизни, времени, истории, смертного дня.
Без неё дышал бы я смертным дыханием Мужа,
Вступил бы в жизнь – и тем вступил в смертную стужу!
Покончив с сочинительством, он начертал внизу страницы: «Эбенезер Кук, Джент., Поэт и Лауреат Англии», – исключительно с целью проверить, как оно выглядит, и увиденным остался доволен.
– Теперь это вопрос лишь времени, – возликовал он. – Да, редкий мудрец знает, кто он есть: не будь я твёрд с Джоан Тост, запросто мог не открыть этого знания! В таком случае, сделал ли я выбор? Нет, потому что не было никакого меня! Это выбор меня сделал: благородный выбор поставить мою любовь выше похоти, а благородный выбор означает благородство выбравшего. Что я? Что я? Девственник, сэр! Поэт, сэр! Я девственник и поэт, меньше и больше смертного, не человек, но лик Человечества! Я расценю мою невинность как символ силы, доказательство призвания, и пусть достойный попробует его отобрать!
Тут в дверь аккуратно постучал слуга Бертран, он вошёл со свечой в руке прежде, чем Эбенезер успел заговорить.
– Мне удалиться, сэр? – осведомился тот и, подмигнув неимоверно, добавил, – или будут ещё посетители?
Эбенезер залился краской.
– Нет, нет, иди спать.
– Очень хорошо, сэр. Приятных снов.
– Это как?
Но Бертран с очередным чудовищным подмигиванием затворил дверь.
«И правда бесцеремонный тип!» – подумал Эбенезер. Он вернулся к стихотворению и, хмурясь, перечитал его несколько раз.
– Жемчужина, – признал поэт, – но не хватает последнего штриха…
Он рассмотрел строку за строкой; на «Не являли, дорогая Джоан, любви, моей к тебе равной!» задержался, наморщил свой огромный лоб, поджал губы, прищурил глаза, притопнул ногой и почесал пером подбородок.
– Хм, – сказал Эбенезер.
После некоторого размышления он окунул перо в чернила, вычеркнул «Джоан» и вставил «Сердце». Затем перечитал всё целиком.
– Мастерский штрих! – объявил поэт удовлетворённо. – Произведение совершенно.
Глава 8. Дискуссия между принципиальными людьми и что из неё вышло
Покончив с пересмотром стихотворения, Эбенезер положил оное на ночной столик, разделся, лёг в постель и вскоре возобновил сон, прерванный визитом Джоан Тост, ибо дневные события донельзя утомили его. Однако сон опять оказался прерывистым – на сей раз не от отчаяния, а от волнения, и, как и прежде, длился недолго: Эбенезер пробыл под одеялом не больше часа, после чего вновь проснулся от громкого стука в дверь, которую забыл запереть после ухода Джоан.
– Кто там? – окликнул он. – Бертран! Кто-то стучит!
Раньше, чем Эбенезер зажёг свет и даже встал с постели, дверь резко распахнулась, и в комнату ворвался Джон Макэвой с фонарём в руке. Он остановился подле кровати и посветил Эбенезеру прямо в лицо. Бертран, очевидно, спал, так как к лёгкому огорчению поэта не появился.
– Будьте добры, мои пять гиней, – спокойно потребовал Макэвой, протягивая свободную руку.
Эбенезера мигом покрыл проливной пот, но он сумел хрипло спросить с ложа:
– С чего же я должен вам деньги? Не помню, чтобы что-нибудь у вас покупал.
– Этим вы только подтверждаете своё незнание мира, – заявил Макэвой, – потому что первый принцип проституции гласит: мужчина покупает у шлюхи не столько её корму, сколько волю и время; когда вы нанимаете мою Джоан, то ни ей, ни мне дела нет до того, как вы ею воспользуетесь, покуда платите. Вышло так, что вы предпочитаете сношению разговоры; это дурацкий выбор, но валять дурака – ваше право, если угодно. Теперь же, сэр, гоните мои пять гиней!
– Ах, друг мой, – произнёс Эбенезер, мрачно напомнив себе о своей идентичности, – будет справедливо сказать вам, если Джоан этого не сделала: я её безумно люблю!
– Это всё одно, платите, – ответил Макэвой.
– Я не могу этого сделать, – молвил Эбенезер. – Ваши собственные рассуждения не позволяют мне так поступить. Потому что если правда, как вы заявляете, что женщину делает шлюхой аренда её воли и времени, то оплата вам времени, которое она провела здесь, превратит её в шлюху, хотя я не прикасался к ней в плотском смысле. А делать её моей шлюхой я не стану – нет, на такое меня не подвигнуть! Я не желаю вам зла, Макэвой, и вы не должны думать обо мне плохо: у меня достаточно золота, и я не боюсь с ним расстаться.
– Тогда заплатите, – сказал Макэвой.
– Дорогой мой человек, – улыбнулся Эбенезер, – не возьмёте ли вы пять – нет, шесть гиней просто в подарок?
– Пять гиней в качестве платы, – повторил Макэвой.
– Какая вам разница, если я назову сумму подарком, а не платой? Уверяю, на рынке она не уменьшится!
– Если разницы нет, – ответил Макэвой, – то и назовите это платой за проституцию Джоан Тост.
– Не думайте, что разницы нет для меня! – сказал Эбенезер. – Для меня тут ещё какая разница! Ни один мужчина не сделает шлюху из женщины, которую любит, а я люблю Джоан Тост, как никакой мужчина никогда не любил женщину.
– Пустое! – презрительно усмехнулся Макэвой. – Все, что вы говорите, показывает, что вы ничего не смыслите в любви. Не воображайте, будто любите Джоан Тост, мистер Кук: вы любите свою любовь, а это всё равно что себя, а не мою Джоан. Однако не важно – люби́те её или имейте её, но всё равно плати́те. Ни для кого, кроме меня, она не может быть кем-то помимо шлюхи; я человек ревнивый, сэр, и хоть вы можете купить волю и время моей Джоан как клиент, вам не следует ухлёстывать за нею как любовнику.
– Святые угодники, весьма необычная ревность! – воскликнул Эбенезер. – Никогда о такой не слыхивал!
– Из этого вновь следует, что вы ничего не знаете о любви, – повторил Макэвой.
Эбенезер покачал головой и заявил:
– Я не могу этого понять. Силы небесные, божественное создание, образ всего прекрасного в женщинах, сия Джоан Тост – ваша возлюбленная! Как же вы позволяете мужчинам класть на неё глаз, не говоря уже…
– Не