– Бедняга! Не нужно было бегать от нас!
Бертран криво улыбнулся и глухо каркнул:
– Не стоило мне, сэр, покидать Пуддинг-лейн. Вашему слуге лучше было бы иметь дело с Ральфом Бердсаллом, нежели изображать лауреатов и советников, каковы бы ни были его таланты. Хотя мы развлеклись в тот день, когда стали богами Дыропахаря и думали, будто нашли золотой город, верно?
Эбенезер хотел восстать, слыша, что лакей говорит, как человек обречённый, но спохватился – вдруг подобный оборот речи будет принят за пророчество.
– Да, денёк был отличный, – согласился он. – И у нас будет много других таких, Бертран – у тебя и меня. – Хозяин заверил слугу, что ни Эндрю, ни он сам не испытывают к его немощи ничего, кроме тревоги, в силу которой все молятся о его скорейшем выздоровлении. – Что же касается полковника, то у того достаточно оснований гневаться, а положение Люси весьма прискорбно, но Бог свидетель, они сами это на себя навлекли! В любом случае, Роботэмы не тронут тебя. Поправляйся, дружок, и давай мне советы или позволь переправить тебя к Бетси Бердсалл!
Однако лакея было не вывести из хандры: он вздохнул и, выставляясь путаником по случаю лихорадки, бессвязно залопотал о миндальной наливке, Большой Медведице и женском коварстве. Бертран ясно выразил досаду на то, что не разгадал замысел Бетси Бердсалл спасти его, кастрировав своего мужа, и почти тотчас же начал бредить о Сиболе, Блаженных островах и Затопленной Земле Бусс.
– Согласитесь, – сказал он лукаво в какой-то момент, – я обладаю кое-какой сноровкой изображать поэта…
– Не сноровкой, верой клянусь, – всхлипнул Эбенезер. – Гений как есть!
Бертран опять соскользнул в лёгкий бред, и оба мужчины, по предложению Анны, оставили лакея на попечение её и миссис Рассекс. Эбенезер вернулся к себе вздремнуть, после чего, перекусив основательнее, чем в первый раз, объявил, что готов отчитаться, если понадобится, перед самим Господом Богом.
– Тогда я пошлю за губернатором Николсоном, – ответил Берлингейм. – Он прибыл, пока ты спал, и дал понять всем, что не желает слышать ни слова об имении до разговора с тобой. Но я решил, что пусть подождёт, пока ты не поешь.
Невзирая на трепет от предвкушения встречи с губернатором, Эбенезер невольно улыбнулся.
– Я говорил, что у твоего брата есть такая же несносная привычка?
– Нет, и это волшебно! Жду не дождусь, когда покончу с этим утомительным делом и убегу к нему!
С такими неоднозначными словами Генри отправился вниз; вернулся он крайне быстро, сопровождая Фрэнсиса Николсона, Королевского Губернатора Провинции Мэриленд – человека ростом с Берлингейма и крепкого сложения, но лет на десять старше и несколько раздобревшего. На нём были сливового цвета бархатные бриджи, пышный французский парик, его руки выглядели тщательно ухоженными, а лицо имело нежно-розовый цвет, как у денди; но массивная челюсть и злые глаза, а также резкий голос и грубые манеры опровергали всю эту изысканность. Губернатор вторгся в комнату, не дожидаясь позволения, тяжело опёрся на трость с серебряным набалдашником и сквозь очки уставился на пациента со смешанным чувством нетерпения, любопытства и недоверия, будто Эбенезер был одним из тех выброшенных на берег китов, на которых ему давало право королевское предписание, но он сомневался, стоит ли ворвань выделки. Берлингейм же встал рядом, позабавленный; сэр Томас Лоуренс одышливо догнал остальных и затворил за собой дверь.
– Добрый вечер, Ваше Превосходительство, – отважился молвить поэт. – Я – Эбенезер Кук.
– Святые угодники, вам лучше им быть! – вскричал губернатор. Он был резок, но беззлобен, и рассмеялся вместе с остальными. – Так вот он какой, лауреат Чарльза Калверта, о котором мы столько слышали!
– Нет, Ваше Превосходительство, это незаслуженный титул…
– Губернатор шутит, – вмешался сэр Томас. – Мистер Лоу уже уведомил нас об обстоятельствах вашей миссии, мистер Кук, а также о многочисленных испытаниях и самозванствах, которыми она вас обременила.
– Идея не настолько плоха, – заявил Николсон, – хотя готов поспорить, что старый Балтимор устроил это попросту ради того, чтобы изобразить из себя короля. Дайте мне только время основать колледж в Аннаполисе – так я называю Энн-Эрандел – дайте мне хотя бы год, чтобы утроить там школу, и придётся сие по нраву этим олухам-крохоборам или нет, а у нас в Мэриленде появится пара книг! И быть может, тогда поэту найдётся, что воспевать – как ты думаешь, Ник?
– Осмелюсь сказать, что, пожалуй, – согласился Берлингейм и на дальнейшие расспросы губернатора поведал, что связался с неким виргинским печатником и, в соответствии с указанием Николсона, старается перехватить этого малого у губернатора Андроса, дабы открыть лавку в Мэриленде. Какое-то время казалось, будто об Эбенезере забыли, но внезапно губернатор повернулся к нему – точнее, обрушился на него, столь грозно было выражение лица этого человека – и потребовал без дальнейших церемоний рассказать подробности «этой фантастической истории о рабах и дикарях». Сперва его очевидный скепсис смутил поэта – он начал сбивчиво и с опаской, будто и сам сомневался, но вскоре увидел, что недоверие губернатора – лишь вычурная манера поведения. «Абсурд!» – ругнулся Николсон, когда услышал о связи Дрепакки с северными вождями, но его розовое чело потемнело от беспокойства. К моменту, когда он назвал историю подлинного имени и происхождении Берлингейма «хитрожопым обманом и говённой ложью», Эбенезер мог уже точно перевести сии нецензурные выражения как «наиболее чертовский чудесный случай, о котором мне доводилось слышать!» Короче говоря, хотя при всякой паузе в рассказе поэта Николсон выражал полное неверие, Эбенезер, как и Берлингейм, не сомневался, что тот принимает каждое слово за чистую монету – не только о колоссальной опасности негритянско-индейского заговора и перевозке наркотиков, а также шлюх, но и такие детали, как незаконная торговля редемпшионерами в исполнении Слая и Скарри, бесчинства Томаса Паунда, «берегового охранника» Андроса (узнав о чём, Николсон потёр руки в восторженном предвкушении позора соперника) и двуличие капитана «Посейдона» Мича, которого губернатор по иронии судьбы недавно нанял на шлюп Провинции «Спидвэлл» для рейда против нелегальных торговцев.
– Пресвятая Матерь Христова! – раскипятился он под конец. – Каким же гнездом волков и гадюк меня сослали править?! – Николсон повернулся к своим командирам. – Что скажете, джентльмены: не отплыть ли нам на Барбадос и оставить эту паршивую провинцию нехристям? А ты, мошенник, ты! – Он указал тростью на Берлингейма. – Рядишься в праведного джентльмена из Талбота, а сам тем временем – грёбаный дикарский принц! Пресвятая Богородица! Пресвятая Богородица!!!
Берлингейм подмигнул Эбенезеру. Его Превосходительство какое-то время мерил шагами спальню, колотя тростью по половицам. Наконец, он остановился и сверкнул очами на