– Какое перо на твою шляпу! – возликовала Анна, читая. – Нет, Эбен, это воистину настоящий плюмаж!
Однако брат, хотя и удивился внезапной славе, впечатлён не был. Казалось, обзор скорее вызвал у него раздражение, нежели порадовал.
– Пустоголовый фат! – воскликнул Эбенезер. – Он нигде не отмечает правдивость поэмы! Я написал её не с тем, чтобы прибыло моему имени, а чтобы убыло мэрилендову!
Тем не менее, в последующие годы «Торговец дурманом» пользовался устойчивой популярностью среди просвещённых лондонцев – хотя и вовсе не той, на какую рассчитывал автор. Критики говорили о поэме как об отличном примере ныне модной сатирической буффонады; они хвалили её рифмы и остроумие, аплодировали характеристикам и карикатурному действию, но ни один не принял всерьёз! Так, некий писатель, комментируя гнев лорда Балтимора, замечал:
«Забавно, что Балтимор, столь жгуче желающий убедить нас в прелести своего былого Палатината, так сурово злословит первого поэта сего Палатината, в то время как сама поэма, коей он гнушается, для нас являет собой первейшее доказательство цивилизованности Мэриленда. Воистину, нельзя назвать убогой плантацию, которая дала рождение столь блистательному уму, как у мистера Кука…»
Подобные похвалы огорчали и умудряли поэта, не принимавшего в них ни слова. В 1711-м, когда старый Эндрю умер и Эбенезеру пришлось прибыть в Лондон с целью удостоверить отцовское завещание, он позволил себе быть накормленным и напоенным Брэггом и Беном Оливером, ставшим партнёром Брэгга в печатне (Том Трент, сообщили они ему, поступился поэзией и государственной церковью, став иезуитом; Дик Мерриуэзер, ухлёстывавший за Смертью в сотне неопубликованных од и сонетов, настолько пленил эту Тёмную Леди, что через сколько-то времени его лошадь вдруг встала на дыбы, сбросила седока на булыжную мостовую, и то, что он считал простым флиртом, превратилось в вечные объятия), но остался глух к уговорам написать продолжение – «Торговец мехом» или «Месть торговца дурманом».
Правду сказать, ему было почти нечего изложить в стихах. Время от времени, когда он занимался поместьем, в голову приходили отдельные рифмованные строки, но беспокойные дни и безмятежные годы, оставшиеся позади, не то притупили поэтический дар, не то заострили критические способности – даже самого «Торговца дурманом» он начал считать безыскусной работой, полной нескладной хандры, туманных аллюзий и громоздких, а то и просто глупых шуток. Ни один из позднейших замыслов уж точно не казался ему достойным пера. В 1717-м, решив, что всё долги перед отцом, какими бы они ни были, выплачены сполна, он продал свою половину Кук-Пойнта некоему Эдварду Куку – тому самому несчастному рогоносцу, которым Эбенезер некогда прикинулся, чтобы бежать от капитана Митчелла, а Анна свою – майору Генри Триппу из дорсетского ополчения. Хотя «их» сыну Эндрю III исполнился к тому времени двадцать один год и любые раны от скандалов, вызванных его рождением, успели зажить, они переехали сначала в Кент, а впоследствии – в графство Принс-Джордж. Для заработка Эбенезер – теперь ему перевалило за пятьдесят – от случая к случаю занимался делопроизводством в качестве помощника Генри и Беннетта Лоу, Генеральных казначеев Провинции, к которым примкнул (с сожалением сообщает Автор) из-за уверенности, будто брат их Николас на самом деле – Генри Берлингейм. Анна, следует отметить, не позволяла себе разделить это заблуждение, хотя брату прощала его, тогда как Эбенезер день ото дня лишь укреплялся в нём. Если, конечно, это и правда было заблуждением: Николас Лоу ни в малейшей степени не походил ни на последнюю его имитацию Берлингеймом, ни на какой другой маскировочный образ наставника, однако был подходящих роста и возраста, обладал пытливым умом, широким кругозором и даже вновь и вновь выказывал то, что только и можно было назвать «космофилистическими» наклонностями. Сверх того, на все намёки и завуалированные расспросы Эбенезера он отвечал лукавой улыбкой и пожатием плеч… Но нет! Подобно Анне, мы воспротивимся соблазну испытать folie à deux[426]: годы сделали нашего героя безрассудным, как и многих других, и на этом всё!
В завершение нашей истории в 1728-м произошли два события. Старый Чарльз Калверт уже чёртову дюжину лет находился под землёй, а потому не мог насладиться, как насладился наш поэт на шестьдесят втором году жизни, последней иронией, касавшейся «Торговца дурманом»: совокупный эффект оного был в точности тем, на какой Балтимор рассчитывал от «Мэрилендиады», и диаметрально противоположным намерению автора. В начале восемнадцатого века Мэриленд, отчасти из-за известной поэмы, приобрёл репутацию страны утончённых и благородных нравов по сравнению с Виргинией, потому поселиться там вдохновились многие блистательные семейства. В признание этого факта пятый лорд Балтимор (тот знаменитый молодой кобель и полузнайка, который упоминался выше) сподобился отправить стареющему поэту письмо, привести из которого достаточно будет следующий фрагмент:
«Мой дед и тёзка при всех его безупречных достоинствах не был знаком с Искусствами и, столкнувшись с помехами исходному намерению наречь вас Лауреатом (что он, как Мы уверены, сделал, несмотря на позднейшее отрицание), не сумел осознать ценность вашего дара Мэриленду. Посему Мы полагаем уместным, чтобы теперь, когда поколение подтвердило достоинства вашего труда, вы наконец приняли, хоть и с опозданием, те должность и титул, которые так давно заслужили. А именно, Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд…»
Эбенезер лишь улыбнулся предложению и помотал головой, когда сестра посоветовала его принять.
– Нет, Анна, климат-то в Мэриленде – он для поэта скверный, да и талант мой не настолько вынослив, чтобы там жить. Пусть Балтимор дарует титул тому, кто его заслуживает; что до меня, то