– А ты бесстрашен, Генри!
– А? Да ладно, бесстрашен или нет, я мало помог наведению порядка. Той же весной мятежники, как только прослышали о продвижении Вильгельма, схватили Андроса и заточили в бостонскую тюрьму. В Нью-Йорке они распустили слух, будто Николсон собирался сжечь город, и Лейслер, опираясь на эту байку, собрал достаточно войска, чтобы взять гарнизон.
– Что насчёт Николсона? Он бежал?
– Да, – сказал Берлингейм. – В июне он бежал морем в Лондон и вернулся благополучно, несмотря на то, что Лейслер назвал его приватиром[111].
– Благополучно! – воскликнул Эбенезер. – Разве не из огня, да в полымя – бежать от Лейслера в руки Вильгельма?
Берлингейм рассмеялся.
– Нет, Эбен, старый Ник не такой дурак, как ты со временем увидишь.
– Ну, а ты, Генри? Вернулся в Мэриленд?
– И снова нет, потому что вот это и правда вышло бы в полымя! Куд сделал свой ход в июле, а к августу осадил губернаторский Совет в маттапанском блокгаузе. Нет уж, я остался в Новой Англии – сначала в Нью-Йорке, а потом, когда Николсон успешно отбыл – в Бостоне. Моей целью было вызволить сэра Эдмунда Андроса из касл-айлендской тюрьмы.
– Будь я проклят! – произнёс Эбенезер. – Эта история будто из Эксквемелина!
– Во многих смыслах, не в одном, – с улыбкой ответил Берлингейм. – В бостонской гавани стоял английский фрегат, «Роза», призванный охранять местные суда от пиратов. Его капитан Джон Джордж был достаточно дружен с Андросом, чтобы повстанцы держали его в заложниках, а то ещё обстреляет город ради освобождения губернатора. Моим намерением было сделать, если понадобится, именно так – похитить его и вывезти на борту «Розы» во Францию.
– Тебе так или иначе это удалось?
– Нет, хотя не план был тому виной. Я нашёл друга капитана Джорджа, картографа и лоцмана по имени Томас Паунд, который готов был за плату показать свою преданность Андросу. Губернатор бежал, а через пять дней мы выскользнули из гавани в Массачусетский залив, притворились пиратами и напали на рыболовецкую флотилию.
– Силы небесные!
– Мы намеревались так досадить им, чтобы они, наконец, выслали фрегат «Роза» с капитаном Джорджем утихомирить нас; потом мы поплыли бы на Род-Айленд, забрали Андроса и взяли курс на Францию. Но прежде, чем нам удалось довести их до такого бешенства, до нас дошла весть, что Андроса уже вызволили и переправляют в Англию.
– В любом случае, попытка достойная, – заметил Эбенезер.
– Наверное, да – поначалу, – ответил Берлингейм. – Но когда Том Паунд узнал, что всё это впустую, он угодил в неприятное положение: не мог отправиться в Бостон – его бы там повесили за пиратство – не мог и выдвинуться во Францию из-за нехватки продовольствия. В итоге мы всерьёз занялись тем, что прежде делали понарошку.
– Господи, нет!
– Да, и мы поступили именно так: стали пиратами и принялись рыскать по северному побережью в поисках добычи.
– Но Боже, Генри – и ты был с ними?
– Либо так, Эбен, либо рыбам на корм. Да, я сражался вместе с остальными и не могу сказать, что нехотя, хотя чувствовал, что поступаю нехорошо. В беззаконии есть прелесть, о которой мало мечтает порядочный человек… Это хмель…
– Молюсь, чтобы ты захмелел ненадолго! – сказал Эбенезер. – Пойло-то, похоже, опасное.
– Признаюсь, да, не кашка для сосунков. Паунд разбойничал и грабил два полных месяца, хотя за всю головную боль ему редко доставалось что-либо помимо солонины и свежей воды. В октябре он был атакован бостонским шлюпом с Мартас-Винъярда, и все до единого на борту были кто ранен, кто убит. Я, слава Богу, сбежал за несколько недель до того в Виргинию и, поскольку в Новой Англии взял себе новое имя, не слишком опасался разоблачения. Воспользовавшись этим с наибольшей выгодой, мне удалось вернуться в Мэриленд и в Энн-Эранделе я воссоединился с Диком Хиллом, который давно считал меня покойником. Мне тем более не терпелось расстаться с Паундом, что пресловутый Джон Куд почитал капитана Хилла за врага и, несомненно, планировал вскорости причинить ему какой-нибудь вред. Была и другая причина – возможно, более эгоистичная, но не менее актуальная: до меня дошла весть, что в Виргинии были Берлингеймы!
– Великолепно! – вскричал Эбенезер. – Твоя родня?
– Я не знал ни этого, ни живы ли они; известно было только то, что Берлингейм – на самом деле, Генри Берлингейм – был в числе самых первых поселенцев в том доминионе, и я хотел найти повод отправиться туда, чтобы навести справки.
– Но как ты вообще об этом прослышал, если скитался по океану туда-сюда? Похоже на чудо!
– Никакого чуда, или его сотворил престранный Бог. Сия история не привлекает краткостью, Эбен.
– Тем не менее она должна быть рассказана, – настоял поэт.
Берлингейм пожал плечами.
– Всё произошло, когда я был с Паундом, на пике его пиратства. Нашей обычной добычей становились мелкие купцы и каботажные суда. Мы тщательно их обыскивали, забирали то, что нравилось, и отпускали, не причиняя вреда никому, кроме тех, кто сопротивлялся. Но однажды, когда северо-восточный ветер угнал нас в Виргинские воды, мы наткнулись в устье реки Йорк на древний пинас, направлявшийся в Чесапикский залив. Мы выгрузили всю его команду, чтобы пограбить, и оказалось, что там ещё три пассажира: неотёсанный тип лет пятидесяти; его жена, на несколько лет моложе; и их дочь – девица, которой не было и двадцати. Она была необычайно аппетитна с виду, темноволосая и бойкая, да и мамаша – немногим хуже. При виде их наши мужчины забыли про грабёж, который был, правду сказать, не особенно урожайным, и принялись так и сяк приходовать обеих. Опасаясь бунта, капитан Паунд не посмел возразить, хотя сам был противником насилия – бандиты совершенно обезумели, не видя женщин с тех пор, как отплыли от Бостона. Дёрнись остановить их я, они