— Да, — односложно ответила.
Сама думала о последствиях для родственников не более часа назад.
— Знаю, каких строгих принципов ты придерживаешься, моя хорошая, — тщательно нанизывала слова, как бусины на нить, мамочка. — Но с учетом обстоятельств… Истина принесет страдания. Люди порой бывают очень жестоки. Семье соучастника поджога не дадут жить мирно. Не после сегодняшнего.
— Я понимаю, — мой голос шелестит, как сухая трава на ветру. — Молчание — золото, да?
— Для будущего этих людей — да, — печально сказала Мэйхуа. — Речь уже не только о твоей репутации. Речь о том, что пользы от правды будет меньше, чем вреда. Мы не оставим их наедине с горем. Для всего мира господин Чан уйдет — героем. Его сын сможет им гордиться. А-Ли, если ты не согласна, сделаем по-твоему. Мама не будет давить. Но тебе следует смотреть на картину широко.
— Ложь во благо, — медленно проговорила я. — Ложь во спасение… Мы не станем говорить плохо об усопшем. И позаботимся о семье господина Чана. Да?
— Да, милая, да, — притянула меня к себе мамочка.
— В больнице ведь нет камер? — встрепенулась эта ворона.
Если уж решили молчать, то нужно позаботиться обо всем.
— Что ты, — поспешила уверить меня Мэйхуа. — В одноместной частной палате это строго запрещено.
Так я и ехала, зарывшись в мамины объятия, до припортового района. Горло саднило: или от испарений с пожарища, или от понимания, что сын господина Чана никогда больше не сможет обнять отца.
Как же горько!
Несравнимо с тем, что испытают члены его семьи…
От набережной пахло морем. А ещё рыбой, причем не только свежей. Нужный дом стоял не у самой воды, нам пришлось попетлять. Перила узкой лестницы — подъем из ниоткуда в никуда, с обеих сторон дома. Где фасады, там окна, где окна, там развешенное белье. Чьи-то простыни и труселя трепыхались и похлопывали на соленом ветру.
Ветер, проходя между двух близких бетонных коробок, словно сбивался с пути. Начинал метаться туда-сюда.
Ветру здесь тесно. Он ищет свободу…
От его суетливых метаний влажное белье то раздувало парусами (или флагами?), то хлестко лупило о стены.
Застиранные штанины темно-зеленых спортивок рванулись ко мне щупальцами подводного монстра. Не дотянулись, но запомнились.
Стены тоже зеленые. Были когда-то: фасады давно облупились. Цвет, как у застоялой воды. А выщербины — клочья морской пены.
Внутри дом пах плесенью да той же стоялой водой. И разномастными благовониями вперемешку с запахами еды.
Коридор — как в моем сценарии для встречи Мэй и Т-1000. Узкий, бывше-розовый, весь в проводах. Хоть прям тут и снимай эту сцену.
Эта ворона вздрогнула, когда увидела в коридоре реальную девочку, что тут живет. Она — при виде таких «гладких», прилично одетых нас — мгновенно застеснялась. Сжалась, боясь поднимать взгляд.
Дети трущоб рано узнают, что богатые люди в их халупе — не к добру.
Я же впитывала: «наша» Мэй живет не в такой нищете, но для погружения в роль это всё пригодится.
Мы долго стучали в нужную дверь.
Со скрипом старой джонки еле-еле приотворилась она, а в узком проеме блеснул черный испуганный глаз.
Ёкнуло сердце. Сынок сторожа Чана? Года три ему, кажется… И уже сирота.
Резь в горле стала нестерпимой.
Мама попросила «водителя» Цуна остаться снаружи. Те, к кому мы пришли, не опасны. Сегодня он с нами был один, потому как Шу познавала для себя новую грань работы на семью Ли — роль нянечки. Тащить малышонка на пепелище, чтобы он испарениями надышался? Невозможно. И не поехать нельзя.
Компромисс — Шу за няньку. В номере. Мы с Мэйхуа — на выезде.
Обстановку внутри комнатки я не стану описывать. Бедновато, грязновато — этого достаточно.
Мои глаза не отрывались от другого. Округлый животик впустившей нас женщины. Он был заметен и в балахонистом платье.
Будущая новая жизнь.
Причина, по которой глава семьи пошел на сделку с совестью?
Очень может быть.
Это дитя никогда не увидит отца…
Трудную словесную часть взяла на себя Мэйхуа. Спасибо ей за это, я бы не смогла.
Женщина, узнав, почему муж не вернулся домой, схватилась за живот. Из дальнего угла — там устроена постель для лежачей больной — раздался истошный вой.
Сначала они горевали. Затем увидели деньги. Тот конверт, от которого наотрез отказался господин Чан. Мама забрала его из палаты — мало ли, в суматохе всякое случается. Убрала в сумку, когда стало известно об исходе операции.
Для того, чтобы отдать его семье умершего.
Красная бумага полетела на пол, а чек и наличные жена Чана разложила на столе. Принялась наскоро пересчитывать, шевеля губами.
Наконец она подняла взгляд от денег.
Темные глаза, минуту назад полные горя и слез, теперь блестели алчностью.
— Этим вы хотите откупиться за то, что довели моего мужа до могилы? — широкие ноздри приплюснутого носа раздувались в такт словам. — Наш единственный кормилец погиб после того, как спасал ваше здание!
— Вы хотите больше денег? — отстраненно произнесла Мэйхуа. — Понимаю. Ваша семья получит справедливую компенсацию.
— Вы только говорите так! — зло закричала больная из угла. — Угробили моего сыночка! Завтра же сбежите на свой материк. Дочка, ты должна подать в суд на эту гнилую контору.
— Верно говорите, матушка, — закивала беременная. — Бедные — не значит, глупые. Мы свои права знаем!
Всё, что было в моих силах — это гладить по голове испугавшегося громких криков пацана.
Отвратительное ощущение потери контроля.
Неужели деньги так страшно меняют людей?
Нет, я верю: это вопит в них инстинкт выживания. Без господина Чана все обитатели комнатушки, включая не рожденного ещё малыша, обречены на жалкое существование.
Они лишь ищут способ спастись. Так, как умеют.
— Сядьте, — холодно сказала мама.
— Не указывайте…
— Сядьте! — повторила с нажимом Мэйхуа. — И послушайте кое-что.
Из аккуратной дизайнерской сумочки мать моя извлекла диктофон. Черный. Глянцевый. Опасный.
Одно нажатие кнопки — и в этих стенах звучит голос кормильца семьи.
«Мне нужны были деньги. Очень нужны. Сказали, что никто не пострадает… А потом — та фигура в дыму. Ответственность была бы на мне…»
Здесь Мэйхуа остановила запись.