Карен первой заметила пони, которые осторожно ступали по опавшей листве, подбираясь к нам сзади. Она слабо вскрикнула – пони подкрались очень тихо.
– Ш-ш. – Дневная мама успокаивающе дотронулась до ее руки. – Ты их напугаешь.
– Я их напугаю?
– Чего они хотят? – прошептала Диана, отодвигаясь от края пледа.
– Просто здороваются, – сказала Дневная мама. – Проверяют, как наши дела.
– Они опасные? – пробормотала Карен, когда один из пони понюхал контейнер с капустным салатом и его бархатистая морда оказалась в нескольких дюймах от ее ноги.
– Это дикие животные, – сообщил Уильям.
– Они не дикие, – сказала Дневная мама. – Не в полном смысле этого слова. Но не надо трогать их, кормить или вставать между кобылой и жеребенком.
– Значит, они все-таки опасные, – подытожила Карен.
– Они кусаются, – заявил Уильям. – Вон тот может оторвать тебе руку. Затоптать до смерти.
Он указал на пони с белой звездочкой на лбу и с запутавшимся в гриве папоротником, пони щипал сочную зелень. Пони уставился на нас своими карамельными глазами.
– Он говорит глупости, – сказала Дневная мама. – Но все равно трогать их не надо.
Пони ходили вокруг нас, их было девять или десять, и свет играл на гнедых и рыжих шкурах. Мы чувствовали их тяжелую поступь, ее глухой стук, отдающийся в земле. Их мощное дыхание, дикую кровь. Минеральный запах вспаханной земли. Опавшие листья вспархивали из-под копыт, как мотыльки, а мы сидели очень тихо, чтобы не потревожить их. Через некоторое время пони подошли к берегу ручья попить. Казалось, они едва касаются воды, просто скользят губами по поверхности. Потом они перешли ручей и исчезли в лесу.
– Жеребят скоро заберут у матерей, – заметил Лоуренс.
Никто не ответил.
Джейн повертела в пальцах ольховый лист.
– Он в форме сердца, только перевернутого, – сказал я. – Острием к черенку.
– Я тоже читала “ЛОЗ – ОРЛ”, – ответила она. – Древесина ольхи не гниет, поэтому ее используют для фундаментов причалов и мостов.
– И для подошв деревянных башмаков, – прибавил я.
– Естественно.
– Давайте сходим на природоведческую прогулку? – предложил Уильям, и Дневная мама сказала, что, пожалуй, можно, но мы не должны уходить далеко. Она останется присмотреть за вещами, потому что здесь полно мошенников и не надо их лишний раз провоцировать.
– Вроде разбойников? – спросила Диана. – Или цыган?
– Или пиратов! – подхватила Карен.
Джейн усмехнулась:
– Мы что, в море? Мы только что отдраили палубу и убрали паруса?
Мы перебрались через ручей, балансируя на прогнившем бревне с растопыренными, словно оленьи рога, корнями, которое проминалось под ногами.
Карен схватила Уильяма за запястье и указала на покрытый мхом пограничный камень:
– Это надгробие?
– Это пограничный камень, – сказал он.
– Что такое пограничный камень?
– Он обозначает границу.
– Ты такой умный. Ты все знаешь.
Он пожал плечами.
Перед нами вырос черно-зеленый лес, и, оказавшись в тени деревьев, мы почувствовали, как резко похолодало. Юные леди застегнули свои дутые куртки до шеи. У корней буков и дубов мерцали крошечные грибные шляпки цвета слоновой кости, и это могли быть бледные поганки, а могли быть и лимонные мухоморы, но в любом случае нам запрещалось их трогать.
– Осторожнее, вдруг попадутся гадюки, – предупредил Лоуренс, и Карен взвизгнула.
– Он просто посоветовал быть осторожнее, – сказал Уильям. – Он не говорил, что здесь есть гадюки.
– Но они же могут здесь быть? – спросила Джейн.
– Кто его знает.
– Извините, – сказал Лоуренс. – Я не хотел никого напугать. Извините.
– Гадюки – самые опасные из всех ядовитых змей, – вставил я. – Большинство из них живородящие, и так появилась легенда, будто они проглатывают своих детенышей, когда им угрожает опасность.
– Идиот, – фыркнул Уильям.
Мы шли по холодному лесу, огибая заросли остролиста и ежевики. Мы знали, что нужно рассказать юным леди о мистере Уэббе и спросить, слышали ли они что-нибудь подобное, но никто из нас не хотел об этом говорить. Не хотел сообщать им, кто они на самом деле.
Карен не отходила от Уильяма ни на шаг и постоянно задавала ему вопросы.
– Тебе нравится солонина с горчицей?
– Ничего так.
– Мне очень нравится. Я бы ее каждый день ела, но у нас День солонины только раз в месяц. А у вас?
– Раз в месяц.
– Ты когда-нибудь видел ежонка?
– Нет.
– В будущем я заведу собаку. Я хочу сенбернара, потому что это самая преданная порода в мире. А ты хочешь сенбернара?
– Не знаю. Нет.
Карен подняла с земли веточку с несколькими листьями.
– Определи, что это такое, – сказала она, помахав веточкой перед его лицом и пощекотав его подбородок.
– Ветка.
Она рассмеялась – слишком громко.
– Это природоведческая прогулка, дурак! Мы должны определять флору и фауну. Стой, слышишь?
Мы прислушались – в кронах деревьев над нами щебетала птица. Ки-ки-ки-ки-ки!
Мы с Джейн уставились на ветки, но ничего не увидели.
Ки-ки-ки! – снова донеслось до нас.
Мы кружились на месте, вглядываясь в одно дерево за другим. Это было все равно что пытаться ткнуть в правильное место на купоне “Найди мяч”. Ставишь крестик здесь, крестик там, надеясь, что повезет.
Ки-ки-ки-ки-ки! Ки-ки-ки-ки-ки!
Теперь громче. Требовательнее.
– Что это? – спросила Карен Уильяма.
– Птица.
Карен снова рассмеялась. Встав на цыпочки, она хлопнула Уильяма по плечу и с криком “Осалила!” бросилась прочь.
Он смотрел ей вслед, о чем-то размышляя. Потом побежал за ней.
– Слава богу, – сказала Джейн. – Она сегодня просто невыносима.
– И я почти уверена, что это она съела последнее яйцо по-шотландски, – подхватила Диана.
Мы бродили по опавшей листве, и никто не мог придумать, о чем бы поговорить. Ки-ки-ки! – пронзительно и отчаянно звала птица. Ки-ки-ки-ки-ки!
– Кажется, это малый пестрый дятел, – сказал Лоуренс. – Довольно редкий вид. Они не поют, но издают характерные, иногда даже музыкальные крики.
– Настоящие птицы никогда не поют так, как в “Пете и волке”, – заметил я.
– Там же флейта. Вообще не птица.
– М-м.
– Что Уильям имел в виду насчет Ночной мамы? – спросила Диана.
– Нам показалось, что она другая, – попытался объяснить я, и мой голос опять зазвучал по-детски. – Что это не она.
– Как такое вообще возможно?