– Вы привыкли видеть ее в темноте, – сказала Джейн. – В зависимости от освещения люди могут выглядеть по-разному.
И это была правда.
Она сунула руку в карман своих коричневых вельветовых брюк и достала маленькую оранжевую упаковку – жевательную резинку. Мы и раньше видели такие в магазине мистера Кендрика на углу и во рту у деревенских девочек, но никогда не пробовали – наши матери говорили, что это вульгарно.
– Хочешь? – спросила Джейн, я протянул руку, и она выдавила мне на ладонь глянцевую белую подушечку, похожую на большую таблетку.
Лоуренс тоже взял.
– А что теперь? – спросил он.
– А теперь жуй, дурачок.
Твердая сахарная глазурь захрустела у меня на зубах, как стекло.
– Где ты это взяла?
– В магазине в нашей деревне.
– А вам такое можно?
– Нет.
– Как-то не очень сытно, – сказал Лоуренс.
Джейн закатила глаза:
– Ты ее проглотил, что ли?
– А что, не надо было?
– Это жевательная резинка, болван. Ты вообще выживешь, когда нас выпустят?
– Может, мы останемся в приютах навсегда, – пробормотал я. – На нас никто даже не клюнул.
– А как же семьи? – спросила Диана, и казалось, что она вот-вот расплачется. – Каталоги?
– Ой, вот только не напоминай ей, а то начнется, – сказала Джейн. – И кстати, я думала, вы хотите остаться.
– Мы передумали в свете открывшихся обстоятельств.
– Нас ведь все равно закроют, – вздохнул Лоуренс. – Этого требует британский налогоплательщик. Поэтому они приедут снимать кино про нас.
– Кино? – переспросила Джейн.
– Для телевидения, – пояснил я. – Чтобы привлечь семьи.
– А нас не снимают, – сказала Диана. – У вас, значит, будут семьи, а у нас никого не будет. Это нечестно.
Джейн сунула жвачку обратно в карман и сделала стойку на руках, прислонившись к дереву. Диана, шмыгая носом, ушла вперед, а Лоуренс поспешил за ней, уверяя, что многие семьи наверняка видели ее в каталоге, очень скоро они дадут о себе знать и, возможно, у нее даже будет выбор.
Вдалеке раздался пронзительный смех Карен.
Я сел рядом с Джейн, которая все еще стояла вниз головой, и кончик ее косы касался опавших листьев.
– Я пытался перестать пить лекарства, – сказал я. – После того, что ты говорила мне в прошлый раз. И Уильям тоже.
– Как это – перестать? Это невозможно.
– Я притворялся, что глотаю таблетки, а на самом деле держал их под языком.
– А, таблетки. Ну да, с таблетками должно сработать.
Ее лицо становилось все краснее: кровь устремилась к голове. Она выглядела как-то иначе, непохожей на себя.
– Я чувствовал себя… потрясающе.
– Я же говорила. – Она слегка переступила руками. Ногти впивались в землю.
– Ты сильная.
– Иногда, – сказала она. – Зависит от лекарства.
– Я думал, они вот-вот заметят, что мне стало лучше, и отправят меня в Маргейт.
Мне снова вспомнились неясные слова Ночной мамы: Маргейт – это не Маргейт, ни в коем случае не уезжайте в Маргейт, но потом вспомнились и слова Уильяма: Винсент рехнулся! Он чокнутый! Он псих! Я потряс головой, отгоняя эти мысли.
– Просто невероятно, насколько сильным я себя чувствовал, – продолжал я. – Неужели все так и живут? Я имею в виду, обычные люди?
– Может быть.
– Тебе, наверное, пора уже перестать. У тебя становится очень странное лицо.
– Я не даю крови вытекать. Из-за лекарств у меня часто кровотечения из носа.
– Но ты же не можешь все время ходить вверх ногами.
По-моему, она закатила глаза – это было сложно определить.
– Само собой. Но если часто тренироваться, я смогу приучить кровь оставаться во мне.
– А. Ладно.
Это звучало логично – тогда это прозвучало для меня логично. Видите, как мало мы понимали?
– Если ты такой сильный, подними. – Она указала подбородком на гигантскую упавшую ветку.
– Это длилось недолго, – сказал я. – Утренняя мама нашла мои таблетки.
– Ну, это было глупо с твоей стороны.
– Да уж.
– Никакого Маргейта.
– Угу.
Маргейт – это не Маргейт.
– И жирная черная метка в “Книге вины”.
– Да.
Я поежился, представив свое самое страшное преступление в жизни, описанное аккуратным почерком Утренней мамы.
– Теперь она заставляет каждый раз показывать, что у нас во рту.
– Вот и все, – сказала Джейн. – Ты все испортил.
– Похоже, что да.
– Почему ты больше не хочешь оставаться в приюте?
Я придвинулся поближе.
– Именно это я и хотел тебе рассказать. Внук мистера Уэбба выздоровел.
– Что? – спросила она. – Кто?
– Внук мистера Уэбба, булочника.
– А он тут при чем?
Я знал, что мои слова звучат абсурдно, но мне казалось, что выздоровление мальчика должно смягчить удар.
– На днях я был в булочной в деревне, и мистер Уэбб сказал, что его внуку стало лучше, хотя рак уже распространился очень далеко и они не могли оперировать, а я спас ему жизнь.
– Он двинутый, что ли?
– Нет-нет, ты слушай. Он сказал, что мы, дети из “Сикомор”, герои – из-за испытаний лекарств. На его внуке опробовали новый препарат, побочные эффекты были ужасные, и его зверски тошнило, но препарат помог. Мистер Уэбб сказал, мы заслуживаем посвящения в рыцари. И, наверное, увидел мое лицо, потому что тут же испугался – мол, не надо было ничего такого говорить. А потом дал мне слойку с яблоками за счет заведения.
Джейн молча опустила на землю одну ногу, потом другую. Стряхнула с ладоней грязь. Села рядом со мной. Я слышал ее дыхание, прерывистое и слишком частое, как будто она бежала.
– Испытания лекарств, – сказала она.
– Да.
– Что это значит?
Но я знал: она все поняла так же, как и я. Она смотрела на меня, ожидая, что я сейчас признаюсь, что все выдумал и просто дразню ее.
– Прости, – сказал я.
Она выковыривала грязь из-под ногтей.
– Эти люди… почему они так ужасно поступают с нами?
– Ради своих детей.
– Значит, наши матери все это время нас обманывали. И доктор Роуч обманывал.
– Видимо, да.
– А вдруг они не знают об испытаниях? Это же возможно?
– Сомневаюсь.
– А министр?
– Когда я передал ей твои слова, что от лекарства мы болеем, а не выздоравливаем, она ответила, что ты неудачно пошутила.
– Так, может быть, она не знает.
– Или знает.
– Надо просто у них спросить, – предложила Джейн. – Объяснить все как есть.
– Нет. – Я вспомнил, как изменилась в лице Дневная мама, когда Уильям спросил о Ночной маме. Вспомнил страх, подкативший к горлу. – Нет, так нельзя.
Джейн смотрела на меня несколько секунд, потом кивнула. Ее лицо медленно обрело свой обычный цвет. Мы сидели, слушая звуки леса – шелест птичьих крыльев, журчание воды, – и она протянула руку и вложила ее в мою, и я поцеловал ее в губы так