– Кто-то из нас должен это сделать, – сказала мать.
Она нервно сжимала руки, все еще красные и распаренные после мытья посуды, а Нэнси вытирала столовые приборы промокшим кухонным полотенцем.
– Будь умницей, передай мне нож для масла, – попросил отец, но когда Нэнси протянула ему нож, внимательно осмотрел его тупой край и произнес: – Как думаешь, это подходящий инструмент? Марджори?
В памяти Нэнси всплыл фрагмент сегодняшнего сна: лезвие у нее во рту, тонкий стальной язык.
Мать, сидевшая напротив, тоже посмотрела на нож.
– Переусердствовать здесь не надо. Мы же не хотим повредить содержимое.
– И в самом деле, – сказал он.
– Кеннет.
– Ладно, ладно. Но все-таки нож должен быть поострее, чтобы легко разрезать бумагу. Чисто и аккуратно. Смотри, я даже не могу просунуть его под клапан.
Он ткнул в угол конверта закругленным краем ножа.
– А как насчет того, из сырного набора? – предложила мать.
Она принялась рыться в шкафчике, где они хранили все, чем никогда не пользовались: музыкальный шейкер для коктейлей, мельницу для мускатного ореха, электрический чайник, который должен был выключаться сам, но всегда забывал об этом. Из самого дальнего угла она достала доску с вклеенным в нее керамическим изразцом с подсолнухом – на него надо было класть сыр – и изящный нож с деревянной ручкой и изогнутым лезвием, раздвоенным на конце, как змеиный язык. И снова Нэнси дрожью прошили обрывки сна.
– Ой, – сказала мать, – я не уверена, что он влезет под клапан. Я-то думала, что у него один кончик.
Немудрено было ошибиться: сырная доска предназначалась для приема гостей, а гостей они никогда не звали.
– Зубчики – это стандарт для таких ножей, – заметил отец. – Они позволяют взять отрезанный кусочек сыра и положить на крекер.
– Да, теперь вижу.
– Но ты права. Для конверта он тоже не годится.
– Не годится.
– Увы.
– У нас же есть специальный нож для писем, – сказала Нэнси, и родители посмотрели на нее, как будто только сейчас заметили, что она здесь. – Вы его привезли из Люксембурга.
– Из Люксембурга? Что?
Они почти забыли ту поездку, в которую отправились, когда были еще молоды, – они путешествовали по миру после того, как Гетеборгский договор положил конец войне и оказался выгодным для всех. Но Нэнси видела фотографии, свидетельствующие о другой жизни: мать в солнцезащитных очках “кошачий глаз” едет на велосипеде вдоль канала, а отец улыбается уголком рта, держа перед лицом круассан – как усы. Мать на верблюде, отец на горнолыжном подъемнике, мать ест палочками, отец разбивает палатку. Руины замков и поля тюльпанов, полосатые зонтики от солнца на каменистых пляжах, медвежата, выпрашивающие еду под окном машины. Гребные лодки и водопады, церкви, высеченные в скале, города, белеющие на солнце и спускающиеся со скал к синему-синему морю. Ящерица на плече у отца. Их имена, написанные на песке. За много лет до того, как они задумались о ребенке.
Нэнси подошла к шкафчику в гостиной и выдвинула нижний ящик.
– Вот, – сказала она, протягивая отцу нож для писем, и он провел большим пальцем по медальону на ручке под бронзу: мост Адольфа с красивыми арками в Люксембурге, перекинутый через реку. Нэнси представила, как родители стоят, взявшись за руки, на этом мосту, любуются видом на город и, возможно, едят пирожное или какой-нибудь крендель – что там обычно едят люди в Люксембурге.
– То, что надо. – Отец просунул лезвие под клапан конверта и провел им точно по сгибу, чисто и аккуратно.
Каталог, казалось, выскользнул сам по себе и тихо шлепнулся на кухонный стол. На обложке была изображена маленькая девочка, которая сидела на траве с фокстерьером на коленях. Она радостно смотрела в камеру, и собака тоже. На голове у девочки и у собаки были венки из маргариток.
– Это даже мило, – сказала мать.
– Не будем отвлекаться, – сказал отец.
Нэнси заглянула им через плечо, когда они начали переворачивать плотные страницы. На каждой – цветные фотографии детей, как крупным планом, так и в полный рост. Некоторые дети были сняты по двое или по трое и выглядели одинаково, отличаясь только одеждой и именами.
– Денег не пожалели, – пробормотала мать.
– “Десятилетний Мэтью любит выращивать овощи и стричь газоны, – прочитал отец. – Умный мальчик с талантом к математике, он не пасует перед лицом трудностей”.
На другой странице были жизнерадостная восьмилетняя Элизабет, умеющая вести себя за столом, и ее сестра-близнец Клэр, обладательница ангельского голоса, всегда готовая вытереть посуду, даже если не ее очередь.
– Кто это? – спросила Нэнси.
– Никто, – ответила мать.
– Обуза для государства, – сказал отец.
Нэнси подумала о других каталогах, которые приходили по почте, о каталогах, полных красивых вещей. Мать отправляла заказ, прикидывала, где выставить новую покупку, а потом, развернув упаковку, заявляла, что вживую она не такая уж и красивая. И прятала ее в какой-нибудь темный угол.
Возможно, дети тоже не будут так красиво выглядеть вживую.
– Они… продаются? – спросила Нэнси.
– Нет, они бесплатные, – сказала мать.
– Бесплатные, – повторила Нэнси.
– Да, бесплатные.
Они уже просмотрели больше половины каталога.
– А Карен – крупная девочка, – заметил отец.
– Толстая, – припечатала мать. – Карен толстая. Хотя, думаю, она могла бы понравиться семье с лишним весом.
– Ее увлечение – пылесосить, мыть окна и развешивать белье. Для такого нужно быть в хорошей физической форме.
– Поэтому их и упомянули.
– М-м.
У девочки на следующей странице – Джейн, надежной и ответственной няни для младших детей, за чьей серьезностью скрывалась отзывчивая натура, – на лице большими красными буквами было написано: “НЕДОСТУПНА”.
– Она действительно какая-то очень замкнутая, не подступишься, – отметила Нэнси, и родители перестали листать страницы и покосились на нее.
Никто не проронил ни слова – казалось, они в замешательстве.
Потом мать сказала:
– Ты права, зайка, но в данном случае – хотя я, конечно, могу ошибаться, – в данном случае, я думаю, они имеют в виду, что ее нельзя выбрать.
– А-а.
– Ее уже забрала другая семья, – пояснил отец.
– А-а. – Нэнси помолчала. – Мы тоже так сделаем? Возьмем кого-нибудь из них?
Сестру. Брата. Друга.
Но родители склонились над страницей ближе к концу, подавшись друг к другу, словно собираясь поделиться секретами, и мать затаила дыхание, а отец постучал по странице указательным пальцем, как бы говоря: Вот оно. Вот то, что мы так долго искали. От этого стука нож для писем задрожал, и его лезвие повернулось, указывая на открытое окно. Нэнси снова вспомнился сон про нож во рту. Она подошла к столу со стороны матери, чтобы заглянуть в каталог, и увидела его. Одного из тех детей из телевизора.
– “Тринадцатилетний Лоуренс – кроткий мальчик,