– Нет, спасибо.
– Ты надолго?
– Когда вернусь, тогда и вернусь.
Нэнси захлопнула за собой дверь и зашагала по дорожке к воротам. Она чувствовала, как кровь пульсирует в теле, а мышцы поют при каждом шаге. За изгородью, в тупике, стояли другие невысокие дома: коричневый и красный кирпич, штукатурка с каменной крошкой, тюль, линии кустарников – и какими они были красивыми. Какими красивыми были блестящие водостоки. Опавшие листья цвета дубленой кожи. Забытые футбольные мячи, трещины на тротуаре, далекие линии электропередач, крупные капли дождя, барабанившие по зонту Нэнси, уличные фонари, которые в сумерках превратятся в маяки. Из окна за ней наблюдал мужчина, но его лицо осталось каменным, даже когда она помахала ему. Из дома напротив вышла женщина, чтобы поставить на порог пустые молочные бутылки, а потом, заметив Нэнси, поспешила обратно. На одну из дорожек у дома въехала машина, из нее выбралась девочка чуть младше Нэнси и уже хотела поздороваться, как вмешалась ее мать:
– Кэти, о чем мы с тобой говорили?
Но девочка подбежала к Нэнси:
– Тебе нравится играть в классики?
– Я… я не знаю, – ответила Нэнси.
– У тебя красивые волосы.
– Спасибо.
Девочка втиснулась под зонт и потрогала кончики ее убранных в хвостик волос.
– Я королева классиков. Я научу тебя, если хочешь.
– Кэти, – позвала мать девочки, – ты простудишься.
– Приходи на выходных.
– Хорошо, – сказала Нэнси.
Она шла дальше, люди в проезжавших мимо машинах смотрели на нее, колеса разбрызгивали воду, и та принимала фантастические формы: то веер из страусиных перьев, то плавники выпрыгивающих из луж рыб. Нэнси махала каждой машине, некоторые водители махали в ответ, и вот она уже бежит по улице, держа зонт на плече и черпая им воздух. Может, она не вернется домой до глубокой ночи. Поищет рощу, чтобы там побродить, или речку, чтобы искупаться. Может, еще раз поймает попутку – на этот раз до Редхэмптона, где погуляет по деревне в натуральную величину. Будет идти по железнодорожным путям и стучать в двери незнакомцев.
Ничто не причинит ей вреда. Она сделана из зубов, и она разгрызет весь мир.
Винсент
Когда Лоуренсу исполнилось четырнадцать, он сбежал. Полицейские, по их словам, искали его несколько недель, но не нашли ни следа. Мы должны принять, что такова воля Божья, сказала мисс Рим, и, возможно, у Него есть особый замысел для Лоуренса, который откроется в свое время. И мы ждали. Год, другой.
Потом министр – Сильвия – рассказала, что он связался с дурной компанией в Лондоне, живет на улицах и промышляет грабежами, чтобы покупать героин. Я сказал, что это абсурд и не может быть правдой: он терпеть не может иглы. Она ответила, что ей очень жаль.
На протяжении многих лет я неоднократно приезжал в город и пытался найти его под мостами и в парках, в переулках и в подворотнях, всматриваясь в лица отверженных в поисках своего отражения – но он исчез. Растворился в воздухе. Пропал.
Я твердил себе, что в конце концов он смог переломить судьбу. Что он стал волонтером в Королевском обществе защиты животных, а потом выучился на ветеринара. Открыл практику где-то в глуши и может вылечить любое животное без единого слова, вправляя переломы, зашивая раны и вырезая опухоли своими добрыми руками. У него красивая жена и полный дом собак, повторял я себе.
Все эти вещи – брак, полноценное образование, приличная работа – к тому времени уже становились для нас доступными. Если копия получала официальное свидетельство о рождении, в теории для нее открывались все двери, даже если на практике графы Отец: неизвестен и Мать: неизвестна выдавали ее происхождение. Нэнси устроилась в модный бутик, а я сумел выучиться на библиотекаря. В каждой комнате нашей квартиры я поставил стеллажи для книг, в том числе вокруг пианино Нэнси в гостиной, – она шутила, что такими темпами нам придется спать в кладовке.
– Может, он все-таки выкарабкался, – сказал я ей.
– Кто знает, – отозвалась она.
Но Уильям, который в тот день был у нас в гостях, ткнул меня в бок:
– Спорим, он занимается всяким непотребством ради денег? – Он изобразил, как держит нечто в кулаке и сосет.
– Кто знает, – повторил я.
– Ты-то знаешь.
Время от времени он появлялся у нас без предупреждения, приходя только затем, чтобы сказать какую-нибудь гадость.
– Не боишься, что Винсент на тебя набросится? – спросил он однажды Нэнси. – Знаешь, как говорят? Кровь берет свое.
– Он не его отец, – ответила она.
Я прилагал все усилия, чтобы не напоминать Пауэлла, – очки, гладко выбритое лицо, никаких пышных кудрей, – а Нэнси, в свою очередь, осветляла волосы и носила короткую стрижку. Нас ни разу не узнали, несмотря на фотографии, которые появлялись в газетах и на телевидении, и мы были благодарны за это.
– Но он в точности такой же, – усмехнулся Уильям. – До последней клетки.
Потом он ушел, и Нэнси, как обычно, сказала: наверное, нам больше не стоит с ним видеться, и я, как обычно, сказал: наверное.
Но я ждал его визитов. Я тосковал по прошлому. Мне снился “Капитан Скотт” – потертый паркет, блеск зеркального шара, синие бархатные шторы, пыльные и полуистлевшие. Деревянные крылья грифона, отполированные сотнями рук. Мне снился и Лоуренс: он тщетно пытался заговорить со мной, обвинить меня, и его рот зиял безмолвной подземной рекой, уносившей меня к морю. Да, в глубине души я знал, что Лидделлы причинят ему боль, и да, я мог бы отпустить Уильяма – но тогда я бы его потерял. Доказывает ли это, что я способен на великое зло? Или на великую жертву, на великую любовь?
Нэнси говорила, что ей снится ее улица. Она бежит по Белгрейв-клоуз, воздуха не хватает, гравий цепляется за подошвы. Подъездная дорожка трескается, дом, отделанный декоративной штукатуркой, превращается в каменистый пляж, который захлестывает сильный прилив, все вокруг твердое, ужасно твердое, и мой отец медленно едет мимо на ржавой машине, а в багажнике что-то глухо стучит.
Что касается наших матерей, я слышал, что они брались за любую работу, какую только могли найти: уборщицы, официантки, водители такси. Однажды в кинотеатре мне показалось, что я вижу Ночную маму – настоящую Ночную маму. Она купила билет и пачку жевательных конфет и направилась в зал, а я последовал за ней и сел сзади. Я смотрел, как она снимает зимнее пальто и протирает очки. Перед тем как погас свет, я тронул ее за плечо, и она чуть не подпрыгнула от неожиданности.
– Это я, – сказал я. – Винсент.
Но она