* * *
Я решился поехать в Маргейт, только когда услышал о выставке. Мы с Нэнси сели в поезд, который повез нас мимо залитых солнечным светом полей жнивья, мимо рядов сухих стеблей, убегающих за горизонт. Мы остановились в старом городе, в минуте ходьбы от музея, где вся улица была увешана афишами выставки.
– Готов? – спросила Нэнси, зашнуровывая ботинки.
– Можно не сразу туда, – сказал я.
Она бросила на меня свой фирменный взгляд, но взяла под руку, и мы пошли в другом направлении.
Сначала мы отправились в “Страну Грез”, где пахло карамелью и прогорклым маслом, а деревянные горки содрогались под оглушительные вопли пассажиров. Нэнси подцепила крюком резиновую уточку и выиграла плюшевого медведя с кривой пастью, а я попробовал свои силы с молотом, который едва мог удержать в руках. Это был последний день сезона, и аттракционы уже закрывались. Мы покатались на автодроме, так плохо справляясь с рулем, что машины нас вообще не слушались, и с визгом проехались на горках. На окраине парка мы нашли старые клетки, где когда-то держали львов. Они оказались очень тесными, животным там было не развернуться. Но где же “Куин Мэри” с дымящими трубами? Где карусель с большим белым лебедем? Где Волшебный сад с электрическими подснежниками и стеклянными апельсинами на деревьях? Где попугаи на велосипедах? Бродячие динозавры?
Женщина, стоявшая в очереди за хот-догами, подслушала наш разговор.
– Их уже много лет как убрали, – пояснила она.
Она была с мальчиком, видимо внуком, который тянул ее за рукав и повторял, что ужасно хочет есть.
Продавец хот-догов тоже нас услышал.
– Лучше держаться от них подальше, – сказал он женщине. – Это те, кто остался от “Проекта Сикомор”. Весь сезон здесь толкутся, ищут то, чего нет.
– А, – пробормотала женщина.
Она неловко улыбнулась нам, крепко сжала ладонь внука и спросила, будет ли он кетчуп.
Прежде чем уйти, мы остановились у стеклянного ящика, внутри которого сидела фигура в тюрбане – предсказатель Золтар с приклеенной бородой и хрустальным шаром из плафона от лампы. Мы знали, что он ненастоящий, но все равно оба вздрогнули, когда он пошевелился и заговорил, прося денег и обещая предсказать нашу судьбу. Я бросил монету, и он провозгласил:
– Золтар, великий цыган, сейчас поделится с тобой древней мудростью на счастье.
Вскоре из прорези появилась карточка, я оторвал ее и прочитал предсказание, набранное расплывшимся шрифтом: Раскрой конверт жизни, и мечты твои сбудутся, тебе хватит смелости воплотить их, так что не страшись грядущего. Любовь вокруг сильна, и кто-то особенный рядом. Потом выползла еще одна карточка, и еще – кажется, в невидимом механизме что-то заклинило. Мы продолжали отрывать карточки и читать: Ты прирожденный счастливчик, и удача всюду следует за тобой, и: Остерегайся лживых масок – иные люди носят их, чтобы стать привлекательней, и: Дорога к счастью прямо перед тобой, пока не перестали успевать за предсказаниями, водоворотом ложащимися к нашим ногам. Нэнси веселилась, но я оттащил ее в сторону, боясь, что нам попадет.
В Ракушечном гроте я купил ей фигурку из ракушек в складчатой юбке из морских гребешков, в капоре из сердцевидки и с нарисованными на лице из каури черными точками глаз. Продавщица посоветовала нам попробовать один трюк: если прошептать свой секрет в стену под куполом, он будет слышен по всему Извилистому проходу. Говорить можно что угодно, заверила нас она, все равно сезон кончился и здесь никого нет, кроме призраков.
– Она же пошутила? – прошептала Нэнси, когда мы направились к лестнице.
– Просто байка для туристов, – сказал я.
Мы двинулись вниз, воздух стал холоднее, и вот мы оказались под землей, одни в глухом полумраке.
– Все в порядке? – спросил я Нэнси, зная, что она не любит замкнутые пространства.
– Я же сказала, что пойду с тобой. – Она взяла меня за руку.
Стены сплошь покрывали морские гребешки и сердцевидки, морские улитки, мидии и устрицы – четыре с половиной миллиона раковин, вмурованных в известковые туннели. У меня перехватило дыхание, когда что-то прошмыгнуло мимо моей ноги, но это была всего лишь полосатая кошка, почти незаметная на фоне пестрой мозаики. Раковины были все в пыли – слишком хрупкие, чтобы их можно было почистить, – и с годами выцвели, став белыми, как зубы, и серыми, как кости. Нам очень хотелось к ним прикоснуться, но мы удержались, потому что это было запрещено, хотя посетители все равно их трогали: кое-где стены блестели. Мы водили пальцами по воздуху, повторяя узоры, которые смутно угадывали в темноте: матка, якорь, дерево, змея, заходящее солнце, скелет. Возможно, грот действительно символизировал путешествие души через рождение, жизнь и смерть к новой жизни среди звезд, как утверждалось в “Книге знаний”.
– Ты его таким себе представлял? – спросила Нэнси, и я сказал, что нет, но все равно это было красиво.
Кое-где в известковом растворе остались следы от выпавших раковин, похожие на окаменелости. Мы стояли под куполом и смотрели на светящийся диск неба высоко над головой, и каждый дюйм изогнутого свода был украшен белыми и серыми кольцами. Нэнси осталась на месте, а я пошел дальше по Извилистому проходу, и когда она прошептала что-то в стену, я услышал ее призрачный голос, который передавали раковины, заполняющие пространство между нами, словно множество ртов. Ты не виноват. Не виноват. Голос Нэнси, сказал я себе. Нэнси. Но я задержался там на пару минут, закрыл глаза, прислушался, и в моей голове зазвучал другой голос – детский, но в то же время взрослый, отделенный от меня десятилетиями: Иногда я мечтаю сбежать.
В последнем зале – Алтарной палате – мы увидели богато украшенный постамент и арочную нишу, вырубленную в стене. Для свечей? Для жертвоприношений? Мы полюбовались луной, звездами, заходящим солнцем. Я снова прислушался, но различил только собственное дыхание.
После обеда мы пошли прогуляться по набережной – мимо автоматов с мигающими огоньками и механическими клешнями, которые на несколько секунд вылавливали и тут же роняли призы, мимо павильона, где Т. С. Элиот когда-то смотрел на воду и писал о том, как связывает ничего с ничем[13], – и тут