Та часть горы, где простирались поля хозяина, выглядела совсем по-иному. Здесь не было бесплодных каменных глыб. Земля будто укуталась в светло-коричневый плащ пахоты. Только кое-где виднелись пологие овраги, поросшие густым кустарником, да, как сторожевые вышки, поднимались к небу мрачные одинокие скалы. Далеко внизу склон переходил в узкую долину. Рядом возвышалась гора, хребет которой был словно переломан. Долину изумрудным ковром покрывал колосившийся ячмень, повсюду голубели цветы дикой репы. В зелень полей врывались невозделанные клочки ярко- желтой породы.
Окучивание картофеля подходило к концу. Осталось еще несколько участков у самой вершины. Большинство пеонов уже собралось. Сидя на земле в ожидании начала работы, они жевали коку, ньу Исику кричал на какого-то пеона, отступавшего под натиском хозяйской лошади. Тата Тимуку ускорил шаг.
- Мы, кажется, немного припозднились, — сказал он с опаской.
Лошадь ньу Исику повалила провинившегося пеона, хозяин осадил ее и, склонившись к земле, схватил индейца за волосы. Быстрый рывок — и пеон опять встал на ноги.
- Становись! — скомандовал Данте-Исидро.
Работники, перестав жевать коку, выстроились в ряд, плечом к плечу. Провинившийся, боясь нового наказания, тоже побежал в строй. Тата Тимуку и Симу все же опоздали. Старику повезло; на его долю достались только ругательства, зато Симу угодил под копыта лошади.
- Чего валяешься? — звонко закричал ньу Исику и тем же испытанным приемом поставил Симу на ноги. Хмурый Симу и тата Тимуку заняли свои места в строю. Молодой хозяин повернулся к шеренге пеонов и, высоко подняв вытянутую правую руку, торжественно провозгласил:
- За Боливию!
- За Вулевию! — хором повторили индейцы, и каждый пошел к своей борозде.
Данте-Исидро, как мы уже убедились, был человеком во многих отношениях выдающимся. В асьенде никогда не было такого хозяина — точная копия голливудского ковбоя, от шляпы до сапог. Он обвязывал шею ярким клетчатым платком, а на пояс вешал тяжелый кольт. Его конь, прежде чем пуститься вскачь, обязательно поднимался на дыбы, совсем как кони в приключенческих фильмах. Данте-Исидро стрелял без промаха. Он попадал в летящую птицу. Его любимым занятием было стрелять в подброшенный кверху клубень картофеля, а потом он швырял его пеонам, чтобы они убедились в меткости хозяина. Не хуже ковбоя владел он лассо, и полудикие индейские лошади служили превосходной мишенью для его упражнений. Молодой хозяин или смотрел за пеонами, или сломя голову скакал по горам, других дел у него не было.
Доктор Кантито после бесплодных попыток найти подходящего управляющего остановился на любимом сыне. Для Данте-Исидро началась привольная жизнь. Выпивки и табака сколько угодно. Он просыпался с птицами. Если ему случалось быть в поле, когда пеоны отдыхали, он с часами в руках следил, чтобы они не засиделись. И плохо приходилось тому, кто не принимался вовремя за работу, — его валил на землю хозяйский конь. Та же участь ожидала и тех, кто трудился недостаточно прилежно либо сваливался от усталости или сраженный болезнью. Ньу Исику восстановил повинности, отмененные временем или законом, и ввел новые, еще более тяжелые. Доходы от имения возросли, и доктор Кантито с гордостью говорил, что они не уступают доходам с оловянных рудников.
Другой особенностью ньу Исику была его способность появляться там, где его не ждали. Если у кого-нибудь из жителей селения кончался корм и он отправлялся ночью с серпом в хозяйское поле; если индеец, доведенный голодом до отчаяния, запускал руку в хозяйский картофель или рубил дрова в хозяйском лесу, чтобы продать их на рынке, — ньу Исику захватывал несчастных на месте преступления, и их мольбы и слезы - никогда не смягчали его сердце. У ньу Исику были свои меры наказания. Так как в большинстве случаев провинившиеся работали в асьенде, то для возмещения убытков, причиненных хозяину, их жены и дочери должны были трудиться на него до тех пор, пока трудом своим не искупят преступления.
Являясь полновластным господином имения, ньу Исику не любил, чтобы его пеоны обращались за помощью к коррехидору. По воскресеньям он лично разбирал их жалобы. Желая придать церемонии официальный характер, молодой хозяин усаживался за массивный стол, на котором стояло распятие с двумя свечами по бокам. Свечи зажигались, как только ньу Исику приступал к разбору жалобы, и гасились после оглашения приговора. Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал. Если кто-нибудь пытался возражать, он тут же получал умелый удар в челюсть.
Тата Тимуку никак не мог разделаться с первой бороздой. Ноги дрожали и подкашивались, руки с трудом поднимали мотыгу. Боли в животе стали еще сильней, чем утром, и тата Тимуку решил, что ему так плохо потому, что он не успел пожевать коки. Они опоздали сегодня, до того ли было... Только бы скорее перерыв, тогда ему сразу полегчает, в этом старик не сомневался. А теперь надо работать изо всех сил, чтобы хоть немного догнать остальных. Он с трудом дотянул до перерыва, набил рот кокой и начал жадно жевать, переворачивая ее языком, чтобы выделялось больше сока. Отдохнув, он почувствовал себя увереннее. Однако боль не проходила, с каждой минутой она усиливалась, на лбу выступил холодный Пот. Силы оставили старика, он выронил мотыгу и опустился на землю. Ньу Исику, некоторое время уже наблюдавший за старым пеоном, пришпорил коня. Стремительно подскакав к тате Тимуку, хозяин не смог сдержать коня, и тот передними ногами встал на грудь старику. Индеец потерял сознание, и, когда хозяин, прибегнув к своему излюбленному способу, схватил его за волосы, он упал на борозду без малейших признаков жизни. Пеоны продолжали работать, будто не видели происходившего. Они знали, что прийти на помощь другу и даже просто посмотреть в его сторону значило навлечь на себя гнев хозяина,
- Смотрите-ка, кажется, эта неженка подыхает! — ироническая улыбка искривила губы Данте-Исидро.
Тата Тимуку дышал хрипло и прерывисто, у него не было сил пошевелиться. Изредка из его рта вырывался еле слышный стон. Ньу Исику подозвал четверых пеонов и приказал им отнести старика домой. Они сходили в ущелье, нарубили веток, сняли со старика пончо и соорудили носилки.
Пеоны стали спускаться с горы, носилки раскачивались в такт их нестройным шагам, и тата Тимуку открыл глаза. Он опять ощутил режущую мучительную