Я смотрю на него исподлобья.
— Это ты к чему сейчас сказал, не пойму?
— Да это шутка. Но закономерность определённо прослеживается.
— И какая, интересно?
— Ладно, проехали. Ты как сегодня? Снова гудишь или сразу домой?
— Нет, с гудежом пора заканчивать. А то если сдохну — батя в кресло гендира залезет и пизда заводу.
— Ты, уж, давай не дохни… — взгляд Эрика становится обеспокоенным. — Что он там, кстати? Не быкует больше?
— Хер его знает. — Я раздражённо ломаю зубочистку и швыряю её на стол. — Я ему как бабок перевёл, сразу в бан кинул, чтобы кровь мне не сворачивал. Как прожрёт — так появится.
— Вот не неймётся же человеку. Четырнадцать лет сидел. Вроде, ходи и радуйся жизни… Ему же, кстати, даже шестидесяти нет, вроде? Ещё и жениться может.
Скривившись, я наблюдаю, как грудь Эммы нависает над столом, когда она ставит графин с лимонадом.
— Он по саунам с братвой и шлюхами таскается. Нахер ему жениться.
— А завод ему тогда зачем? Там же головняков выше крыши, в которых он ничего не понимает.
— Потому что тупой, как чёрт, и башкой в девяностых застрял. Думает, что дела по-прежнему рамсами решаются. Да они и тогда-то не решались, иначе завод бы в такой жопе не был.
При мысли о батиных попытках отжать завод, я снова завожусь и хочу курить… Сука… А ведь только час назад решил бросить.
— Вам что-нибудь ещё принести?
Я поднимаю голову и упираюсь в вопросительный взгляд Эммы.
Сколько ей всё-таки? Кожа, выражение глаз — как у школьницы, а всё, что ниже, — лет на двадцать пять. Хотя сейчас соплюхи такие развитые, что хер проссышь их возраст. Бля, надеюсь, ей есть восемнадцать. Я только недавно узнал, что несовершеннолетних официантами берут.
— Счёт принеси. И найди сигареты, а? Может, кто-то из ваших местных курит.
— Ладно… — неуверенно кивает она, явно растерявшись. — Сейчас попробую.
— Давай… — взгляд ненароком проваливается в вырез её рубашки, и приходится силком его оттуда вытаскивать.
Нет, вдруг ей реально пятнадцать? Я когда был пиздюком, видел, как сосед с первого этажа свой хер сопле восьмилетней за гаражами показывал и зазывал: мол, не бойся, потрогай. А та ещё с отклонениями какими-то была… Короче, зрелище было такое мерзкое, я на всю жизнь запомнил. Помню, даже к бате побежал. Он отмахнулся: нехуй ныть, собирай чеграшей и сам разбирайся. На следующие сутки я и ещё трое пиздюков с улицы этого мудозвона нашли и битами отпиздили. Рёбра переломали, харю — в месиво, яйца я ему лично пяткой отбил. Как тот не сдох — хуй его знает. Зрелище было настолько отвратным, что я потом блевал весь вечер. Короче, педофилом быть неохота.
Протянутая пачка заставляет меня снова задрать голову.
— Вот, пожалуйста, — обходительно блеет Эмма. — Не знаю, курите ли вы такие, но лучше ничего не нашлось.
Ой, да хули гадать о её возрасте, когда можно спросить.
Я вытряхиваю сигарету из пачки и возвращаю ей.
— Слушай, а тебе сколько?
Она краснеет.
— Двадцать четыре. А что?
Говорю же, сейчас девок не разберёшь — пятнадцать им или тридцать. Но то, что Эмме за двадцать — это прямо облегчение. Можно пялиться на жопу и не париться.
— Ну что, я поеду тогда? — Эрик откладывает вилку и смотрит на часы. — Младшую надо из музыкалки забрать.
— Давай. На чай оставить не забудь.
Усмехаясь, Эрик открывает бумажник и кидает на стол штуку.
— Ты хули жмот такой… — ворчу я, выдёргивая у него ещё три косаря. — Тебе бы новый ключ в полтос минимум обошёлся.
Эрик прячет бумажник и ржёт.
— Напоминаю, что не я его терял.
— Ладно, пиздуй уже в свою музыкалку. Сегодня в офис уже не поеду. Завтра.
При виде чаевых Эмма снова краснеет, как будто увидела стояк, а не деньги.
— Спасибо большое… Вы самый щедрый наш клиент.
— Это не я, а мужик, который ушёл, — я поднимаюсь. — Опять, что ли, сегодня до ночи на смене?
Эмма трясёт головой.
— Нет, у меня смена полчаса назад закончилась. Сейчас домой поеду.
А мне, чтобы домой попасть, надо сначала тачку с парковки забрать. Но для начала — покурить.
Высосав сигарету в три затяжки — не потому что легко курится, а потому что на улице дубак, а я, придурок, в одной рубашке, — топаю к паркингу.
В Порше воняет табаком и бабами, поэтому решаю заехать на мойку. Хату к вечеру тоже отпидорят, и останется только себя привести в порядок.
Настроение реально стало лучше. То ли дело в борще, то ли в том, что я принял решение не бухать.
На повороте на главную, как обычно, встаю в пробку. Сука, времени ещё пяти нет. Куда все намылились-то? Тунеядцы ебучие.
Врубаю новостное радио и от скуки смотрю по сторонам. Взгляд цепляется за фигуру в коричневом плаще, по-сиротски слоняющейся вдоль остановки. Приглядываюсь — и точно. Это ж заботушка-официантка.
Поток трогается, и я вместе с ним. Похуй, пусть катит на маршрутке. Я одну уже подвёз однажды и встрял на шесть лет. Теперь вот спиваюсь.
Впереди загорается красный, и мою тачку, как назло, ровняет прямо с остановкой. Она нервничает, смотрит то в телефон, то на дорогу. А позади пробка километра четыре — не меньше. Через час, в лучшем случае, увидит свою маршрутку.
Вздохнув, я выкручиваю руль вправо и открываю пассажирское окно:
— Эй! Эмма! Садись — докину.
Довезу до ближайшей остановки, максимум. Дальше пусть сама чешет.
7
При виде моей рожи, взгляд Эммы становится как у затравленной лосихи, на которую направили дуло ружья. Видел такую, когда батя в девять взял меня с собой на охоту.
Блядь, уже во второй раз за день его вспоминаю. Стопудово, это не к добру и опять придётся с ним кусаться за права на завод.
— Не надо, — мямлит она, одновременно давя из себя виноватую улыбку. — Мне ехать далеко. Не хочу отвлекать вас от дел.
И снова она бесит тем, что пытается за меня, взрослую харю, порешать и додумать. То ей, видите ли, денег моих жалко, то времени. Я что, так похож на долбоёба, который себе в ущерб из трусов будет выпрыгивать?
— Мозги не еби и садись, — чеканю.
Подвозить её уже и не хочется, а вот словесно отпиздить за упёртость и тупость — да. С таким сиротским подходом к жизни, будет до конца своих дней жирные морды обсуживать и чаевые в лифчик пихать.
Эмма мнётся —