Глава 17. В кругу семьи
Через множество закоулков и поворотов дворецкий провел нас в роскошный обеденный зал. Старый дом не был приспособлен к передвижению в инвалидном кресле, поэтому дорога заняла некоторое время.
Когда мы прибыли на место, Мейсон повернулся ко мне и объявил:
– Я позабочусь о лорде Прендергасте, доктор. Вы можете пообедать с прислугой, или, если хотите, я пришлю ужин в вашу комнату.
Значит, он считал меня слугой! Я чувствовал, как у меня сжались челюсти.
– Мейсон, – резко сказал Холмс, – доктор – не слуга, он мой верный друг и коллега, а также имеющий награды ветеран войны. Вы предлагаете немыслимое. Он будет обедать со мной, или мы вообще не будем обедать.
Проглотив удивление, Мейсон грациозно поклонился. В конце концов, Прендергаст был бароном.
– Как пожелаете, милорд. Я сообщу графу. – Он повернулся и быстро приказал одному из слуг поставить приборы для меня.
Обеденный зал был огромным, с панелями из темного дерева и множеством картин по обеим сторонам. Стол, уставленный великолепным фарфором, хрусталем и серебром, мерцающим в свете пламени свечей, по стоимости мог сравниться с особняком средних размеров в Мейфэре[54]. Накрыто было на шесть персон.
Нас пригласили подождать в одном конце зала, где стоял стол с напитками. Слуга налил каждому из нас по бокалу хереса. Холмс обратил внимание на висевший за буфетом большой портрет, вызывающий ощущение тревоги.
– Какой восхитительный Жерико[55]! – взволнованно просипел он. – Напоминает один из портретов, написанных им в сумасшедшем доме. А именно «Портрет клептомана»!
Наливавший напитки слуга вздрогнул, быстро подошел к дворецкому и что-то сказал. Я наклонился к Холмсу и прошептал:
– Вы идете на провокацию! И с какой целью?
– Уверяю вас, все, что я сказал, – правда, – ответил он с лукавой улыбкой. – Такой портрет действительно существует!
Точно настраивая инструменты оркестра, дворецкий с орлиным взглядом ходил вокруг стола, время от времени поглядывая на нас. Вероятно, пересчитывал столовое серебро. Вот уж точно «Портрет клептомана»!
С напитками в руках, мы ждали графа.
Прошло пять минут. Вошли еще слуги и выстроились вдоль стен, обшитых темными панелями. Мрачные портреты за ними печально смотрели в зал. Толстый ковер приглушал шаги. В воздухе, словно мелкая пыль, витал дух богатства многих поколений.
Мне было любопытно встретиться с графом, но я боялся, что вечер затянется. Я подавил зевок.
Боковая дверь в обеденный зал с грохотом распахнулась. Напуганные слуги немедленно перестроились. Невысокий, но мускулистый и хорошо сложенный мужчина лет пятидесяти, с румяными щеками и открытым дружелюбным лицом, ворвался в комнату с силой небольшого шторма.
– Барон! – крикнул он. Подойдя к Холмсу, он протянул руку с широкой улыбкой, делающей его похожим на восторженного ребенка-переростка. – Добро пожаловать в нашу скромную маленькую обитель, – прогремел он и рассмеялся собственной шутке.
Американец. Без сомнения, отец леди Пеллингем.
– Мистер Стротерс, полагаю, – еле слышно произнес Холмс, с отстраненностью барона, проводившего свои дни в тишине музея. – Мне тоже очень приятно. – Он вяло пожал мужчине руку.
– Все верно, я и есть тот самый Дэниел Дж. Стротерс, из Нью-Йорка и Нью-Джерси. Друзья зовут меня Дэнни. Приехал сюда на свадьбу.
– И решили остаться? – спросил я.
– Дочь настояла. Сделала меня полезным и в этой стране. И пусть я провалюсь на этом месте, если мне здесь не нравится! Зять пытается обучить меня тонкостям жизни. Но, боюсь, эту битву он проиграет. – Холмс вежливо улыбнулся. – Я слышал, вы настоящий знаток искусства, – продолжил Стротерс. – Наверняка, сидя в этом кресле, вы находите уйму времени на учебу. Что с вами приключилось?
Холмс посмотрел на него с усталой терпимостью.
– Несчастный случай. Уже давно. Экипаж. Но я хорошо приспособился.
– С моим другом было так же. Чертовски жаль! Выходит, вас парализовало?
– Ммм, – пробормотал Холмс, отводя взгляд.
Для сглаживания острых углов при общении со Стротерсом требовалось нечто большее, чем художественное образование. Но он не вызывал у меня беспокойства: его прямой взгляд и добродушная улыбка с первых минут сделали общение непринужденным. Холмс же сразу потерял интерес к тому, кто не имел отношения к делу.
– Извините, – сказал американец, словно чувствуя, что переступил черту. Затем он повернулся ко мне. – А вы кто такой, сэр? – с усмешкой поинтересовался он. Если бы не прямолинейность американцев, в них не было бы никакого своеобразия.
Я промедлил лишь долю секунды, и Холмс быстро ответил за меня.
– Доктор Лорел, мой врач и друг.
Мы пожали друг другу руки. Рукопожатие Стротерса оказалось сильным и искренним.
– Отлично. Лорел, вы тоже эксперт по искусству? – спросил он с улыбкой.
– Вряд ли, – ответил я.
– Тогда охотник? Спортсмен? – продолжил с надеждой расспрашивать американец. Меня поразило, что в этом душном зале отец леди Пеллингем был таким же неуместным, как и я.
– Я не прочь пострелять.
– Так это ж здóрово! В поместье отличные охотничьи угодья. Как раз сегодня днем я поймал сетью трех птиц! И в такую-то погоду! Представьте себе! Завтра можем поохотиться вместе.
Дела налаживались.
Объявили некоего мистера Фредерика Бодена, и к нам присоединился крепкий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати с небольшим, чья выправка и четкий крой костюма свидетельствовали о военном прошлом.
Его красивое лицо с густыми темными бровями и усами, придававшими ему суровый вид, было привлекательным, если бы не дуэльный шрам на щеке. Мой медицинский взгляд сразу определил, что рана серьезная и давняя, но умело полностью залечена.
Ему предложили выпить, но он отказался странно высоким голосом, который совсем не вязался с мужественной внешностью.
Отъехав в сторону, Холмс втянул Стротерса в одностороннюю беседу о Жерико. Я попытался завязать разговор с другим гостем, что оказалось нелегко: его отношение к пустой болтовне было такое же, как у Холмса. Поэтому я сменил тему на армейскую, проверяя свое предположение о его военной службе. В конце концов Боден упомянул о своем участии в битве при Абу-Клеа[56].
– О, вы были в том знаменитом каре! Замечательный подвиг! – воскликнул я. Тогда британские силы, значительно превосходившие численностью противника, одержали победу, образовав непроницаемое каре. Битва стала знаменитой; должно быть, Бодену довелось своими глазами увидеть захватывающее действие. Но и на эту тему разговорить его не удалось.
– Мы служили, когда требовалось, – холодно ответил он на мое восхищение, затем натянуто улыбнулся, словно размышляя о чем-то своем.
С Боденом что-то было не так: я чувствовал в нем нечто странное, но решил вызвать его на разговор. Он говорил с изысканным акцентом образованного человека из привилегированного общества. Уверенный, что Холмс мог бы гордиться моими выводами, я продолжил: