— Надолго ли его усердия хватит? — спросил Оленин.
— На него не надеюсь, — сказал Казанкин. — Но, поживем и увидим, как говорят.
Полковник склонился над картой и поинтересовался:
— А наша задача? Мы здесь, в немецком тылу. Прорваться к варшавскому шоссе не смогли. Перешли к обороне. Немцы напирают со всех сторон. Что вы можете нам предложить?
— Координацию, — ответил Ловец. — Ваши десантники, партизанский полк Жабо, кавкорпус Белова, мой отряд — мы все должны действовать, как единый кулак. Снова ударить на немцев с тыла, когда наши пойдут с фронта. Только не там, где вы пробовали прорваться, а в направлении Милятинского завода. А еще необходимо затруднить немцам переброску резервов. Перерезать коммуникации, взорвать мосты, захватить переправы.
— План интересный, — Казанкин покачал головой. — Только вот выполнять его тяжело. Со снабжением очень плохо. Связи с Большой землей у нас нет уже неделю.
— Батареи сели? — спросил Ловец.
— Не только, — ответил радист, отрываясь от рации. — Они, товарищ майор, нас не слышат. Таблицы позывных и частот изменились, а новые нам не довели. А частоты у наших раций фиксированные. Сначала радиосвязь барахлила, но все-таки пробивалась иногда, а потом — бац! — и вообще пропала. Потому что на другие частоты перевели. А нас не предупредили. Батареи тоже сели, конечно. Мощности не хватает. Вот и нету связи.
Ловец спросил у Казанкина:
— А рации у вас запасные есть?
— Нет. Наш узел связи немцы разбомбили, — командир корпуса вздохнул тяжело, провел ладонью по лицу. — Вот и сидим, будто мы в глухой зоне. Хоть волком вой!
Тут в разговор вмешался Салов.
— Товарищ полковник, — сказал он, — я должен прояснить ситуацию для наших гостей, если вы не против.
Казанкин кивнул.
— Вам, товарищ майор, — Салов повернулся к Ловцу, — надо знать, с чем мы тут столкнулись. Не для того, чтобы вас проверять, а чтобы вы понимали обстановку.
Он подошел к столу, достал из полевой сумки несколько листов бумаги.
— Седьмого марта, — начал он, — перед тем, как немцы пошли в наступление, у нас произошло одно событие. Днем в деревне Преображенское приземлился самолет У-2.
— Наш? — спросил Ловец.
— Наш, — кивнул Салов. — Невооруженный. Пилот предъявил документы, представился делегатом связи из штаба Западного фронта. И привез пакет за подписью самого Жукова.
Казанкин хмуро кивнул, подтверждая.
— В пакете был приказ, — продолжал Салов. — «В связи с тем, что части 33-й армии генерала Ефремова не имеют успеха по захвату города Вязьма, частям 4-го воздушно-десантного корпуса немедленно организовать выход». С указанием маршрутов, точек сбора и сроков выдвижения.
— И что? — спросил Ловец, уже понимая, к чему клонит особист.
— А то, что это была провокация, — сказал Салов. — Хорошо продуманная, с почти настоящей печатью, с почти настоящими подписями. Если бы мы поверили — вывели бы корпус на маршруты, где немцы подготовили засады. И перебили бы они нас всех.
— Как вы поняли, что провокация? — спросил Ловец.
— Летчик показался подозрительным, — ответил Салов. — Он знал все наши пароли. Но он не знал одного: адресов наших аэродромов в Подмосковье. Начал путаться, давать неверные сведения. А шифровальщик заметил еще одну странность. У делегата связи, доставившего пакет, на ногтях остались следы лака. Женского. Аккуратные такие, розоватые.
Ловец усмехнулся.
— И что, советский командир с накрашенными ногтями не вызвал подозрений сразу?
— Вызвал, — признал Салов. — Но не у всех. Люди устали, все хотят домой. Приказ об отходе — это шанс выжить. За него хватаются, как утопающий за соломинку. Не до ногтей.
Казанкин подал голос:
— Мы отправили запрос в Москву. Через партизан, через связных от Жабо, через все каналы, какие только были. Ответ пришел через сутки. «О каком выходе идет речь? — спрашивали в штабе фронта. — Выполняйте ранее поставленную задачу».
— А летчик, — спросил Ловец, — что с ним?
— Арестовали, — ответил Салов. — Он, кстати, оказался настоящим нашим летчиком. Бывшим нашим. Его сбили еще в январе под Гжатском и взяли в плен. В лагере немцы его обработали, завербовали, отправили на задание — и вот он, с поддельным «важным пакетом», у нас в гостях. И так свою роль играл, как настоящий артист, словно смерти не желал нашим же людям.
— И куда вы его отправили? — спросил Ловец.
— Расстреляли, — коротко ответил Салов. — По законам военного времени. А меня наградили, — он усмехнулся, — за бдительность. Орден Красного Знамени обещали. Теперь вы понимаете, товарищ майор, почему мы вас встретили с подозрением? Почему проверяем каждого, кто приходит к нам с линии фронта?
Он замолчал, выжидательно глядя на Ловца. Попаданец кивнул.
— Понимаю, — сказал он. — И я не обижаюсь. На вашем месте я делал бы то же самое. На войне всех проверять приходится, кого лично не знаешь.
Салов посмотрел на него долгим взглядом. Потом протянул руку.
— Добро пожаловать в наш снежный ад, товарищ майор, — сказал он. — Будем надеяться, что вы — не артист и не провокатор.
— Я — настоящий, — ответил Ловец, пожимая протянутую руку.
Казанкин вздохнул с облегчением.
— Ну вот и славно, — сказал он. — Теперь, когда все объяснились, давайте работать. Связи с Большой землей у нас нет. Рации молчат. Теперь и вы об этом знаете.
— Запасная рация есть у нас, в отряде, — сказал Ловец. — С запасом свежих батарей. Я дам вам одного связиста, чтобы наладил связь с Центром. А вы дайте мне проводников к позициям. Мне тут осмотреться нужно, чтобы слабые места у немцев выявить.
— Проводники будут, — пообещал Казанкин. — Здешние лесные тропы партизаны хорошо знают. Мы с ними связными обменялись. Отряд «Северный медведь». Может, слышали о таком? А вы, товарищ Епифанов, чем еще можете помочь?
— Людьми, — ответил Ловец. — Мои бойцы — они обучены воевать во вражеском тылу. Со мной саперы. Мы можем взрывать мосты, перерезать дороги, нападать на обозы. Если дадите нам толковых проводников, мы пройдем по лесам и ударим немцам в спину.
— Рискованно все это, — заметил Оленин.
— Война,