— Кстати, мужики. Рекса я переименовал. Теперь он не Рекс. Он — Афганец.
Наступила пауза. Люди у костра переглянулись. Старшина Панасюк, который поддержал в самый трудный момент контратаку десантников Кравченко у высоты 209 пулеметами своего взвода, склонил голову набок, глядя на овчарку.
— Афганец, значит? — переспросил он. — Чудно как-то, товарищ майор. Почему не Кавказец, или не Украинец? Почему вдруг Афганец? Он же овчарка немецкая. Пусть бы оставался Рексом. Все уже привыкли.
Майор Васильев тоже подошел к костру после совещания. Кавалерист сидел на перевернутом ящике, грея руки над огнем. Он усмехнулся, достал трофейную сигарету, прикурил от уголька.
— Афганец — это, братцы, для меня не просто кличка, — сказал он, выпуская дым в низкое небо. — Это напоминание для меня о моей молодости. Я не только на Халхин-Голе был. Монголия, понимаешь, степь, жара. Но Афганистан тоже помню не хуже. Мне и там повоевать пришлось, когда был моложе. Наша кавалерия туда ходила еще в двадцатых годах, когда басмачей лупили. Так что Афганец — это серьезно. Там непримиримые воины живут. Не зря майор Епифанов так пса назвал.
Капитан Кравченко, присевший напротив на бревно, покачал головой. Опытный парашютист, имеющий за спиной десятки прыжков с самолетов, он не любил ничего, что пахло экзотикой.
— А мне не нравится такая кличка, — буркнул он. — Я бы назвал тогда пса просто Сапером. Он грамотный, дисциплинированный, не лает зря. По минному полю ходит — не ошибается. А афганцы слишком далеко от нас. Они же где-то за тридевять земель живут. Не ближний свет. Но, впрочем, хозяин — барин.
— Это точно, поддерживаю, — вставил Горчаков. — Я видел, как овчарка в тот раз на минном поле путь прокладывала… Она же вела нас, а мы, саперы, за ней шли. Ни одна собака так не умеет. Во всяком случае, ни одна из тех, которых я до этого видел. Сапером пса назвать в самый раз.
Яковлев, капитан милиции, который еще до войны служил в Знаменке, потер небритый подбородок. Он смотрел на пса долго, внимательно, как смотрят на подозреваемого на допросе.
— Афганец, значит, — Яковлев помолчал, словно бы что-то обдумывая. — Я вот что скажу, мужики. Всякая кличка — она не с потолка берется. Значит, есть что-то в этой собаке такое, что нас всех заставляет задавать вопросы. Ты посмотри, как эта овчарка воюет. Как ведет себя под огнем. Словно бы и не боится совсем войны. Прямо не пес, а человек, настолько все понимает. Как старослужащий бывалый боец. Соображает очень быстро. Я бы так и назвал его — Бывалым. Или просто Сержантом. Но раз майор Епифанов решил, что Рекс теперь Афганец, то, значит, пусть так и будет. А мы привыкнем.
— А по мне главное, чтобы сам пес отзывался на новую кличку, — заметил особист Смирнов.
— Отзывается, — сказал Ловец и повернулся к собаке. — Афганец, голос!
Пес перестал грызть кость и звонко гавкнул. Потом оглядел всех присутствующих внимательным собачьим взглядом, словно оценивая эффект, и вернулся к своему занятию.
Чодо сидел чуть в стороне, поглаживая туго перевязанную ключицу, левая рука висела на перевязи. Он не участвовал в разговоре командиров. Он смотрел на огонь и как будто видел что-то, чего другие не замечали. Пламя для него было живым — оно шептало, шевелило языками, складывалось в фигуры шаманов, оленей, летящих птиц. Его дед, старый эвенк из шаманского рода, учил его читать в огне судьбу. И сейчас огонь словно шептал его голосом: «Осторожно. Дальше будет хуже. Но Ловец пройдет».
— Чодо, ты чего молчишь? — окликнул его Панасюк. — Ты таежный человек, ты понимаешь в животных. Что скажешь про пса этого, про Афганца?
Эвенк поднял глаза. Темные, глубокие, как зимние полыньи. Он посмотрел на пса, который грыз кость, но уши его ловили каждое слово, каждый звук.
— Собака не простая, — сказал Чодо тихо, с акцентом, который не исчезал даже спустя годы жизни среди русских. — Не немецкая. И не русская. Она — шаманская. Мой дед говорил: когда человек достойно умирает, Великий Дух дает ему новое тело. Иногда — волка. Иногда — медведя. Иногда — орла. А иногда — собаки. Чтобы он продолжал защищать людей своего клана, но уже не как человек. А как зверь. Более быстрый. Более чуткий.
Командиры замолчали. Даже костер, казалось, притих, и языки пламени замерли, словно вслушиваясь.
— Ты хочешь сказать, боец, что в этой собаке — душа человека? — усмехнулся капитан Кравченко, — Но мы же материалисты, а потому не верим в такие бредни.
— А у нас в тайге в такое старики верят, — сообщил Чодо. — Старики говорят, что животное способно понимать человека, потому что было раньше человеком. Вот и эта собака знает, что такое война, потому что ее душа воевала. Не как пес — как воин.
— Чодо Баягиров у нас таежный охотник, — объяснил Смирнов капитану десантников. — Потому и рассказывает всякие таежные сказки. Темный человек, что с него взять. Но стреляет отлично. Это у него не отнять. Он атаку финских лыжников на наш отрядный обоз отбил. Вместе с комиссаром Липшицем.
— Нечистое это дело, — сказал Панасюк. — Все это шаманство и перерождения. В православной вере такое не приветствуется.
— Вот еще один верующий нашелся, а я и не знал, что ты у нас знаток православия, думал, что примерный комсомолец и атеист, — подначил старшину радист Ветров, который тоже сидел у костра.
А Чодо словно не замечал ехидного тона остальных, продолжая гнуть свое.
— В православной вере такого нет, — согласился он. — А у нас в тайге — есть. У нас и камень, и дерево может быть с духом предка или места. И потому зверь с душой воина — для нас так же обычен, как для православных ангел-хранитель. Может, даже от зверя пользы больше. Особенно от умной собаки. Ваш православный ангел не пойдет по следу, не кинется на врага и не принесет подстреленную утку из камышей. Да и на минном поле