Ловец решил положить конец дискуссии, которая явно зашла в какие-то теософские дебри.
— Наш десантный пес теперь зовется Афганец, — повторил он громко. — Я так решил. И точка. Привыкайте.
* * *
Хоронили Машу на закате. Рядом с братской могилой, но отдельно. Солнце прорвало облака, окрасив снег в розовато-алые тона — как будто сама земля налилась кровью. Народу собралось много. Десантники, партизаны, ополченцы, санинструкторы. Стояли молча, сняв шапки. Ветер трепал волосы, гнал поземку по мерзлой земле.
Клавдия держала в руках пилотку Маши с красной звездой, которую зачем-то принесла из ее вещей.
— Товарищи, — сказал пожилой военврач, стоя у края могилы. — Погибла наша боевая подруга, санинструктор Мария Федоровна Третьякова. Ей было девятнадцать лет. Она спасла два десятка раненых. А сегодня ее убили. Это война, товарищи. Страшная война…
Он осекся и замолчал, не найдя больше слов. Полина шагнула вперед, опустилась на колени, кинула в могилу горсть земли. Потом встала, повернулась к собравшимся.
— Она нас любила, — сказала Полина. — И мы ее любили. Но не успели сказать. Война не дает времени на нежности. Она дает только бесконечные похороны.
Клавдия подошла к могиле, бросила пилотку. Та упала на наскоро сколоченный гроб из необструганных досок.
— Прощай, Маша, — сказала Клавдия. — Ты хотела жить. Но теперь тебя запомнят навсегда молодой те, кому ты помогла, кого вынесла с поля боя. Вечная память. Вечная слава. И мы тебя помним. И будем помнить. Пока мы живы.
Она отвернулась, промокнула слезы рукавом, пошла прочь, не оглядываясь. Полина догнала ее, пошла рядом. Молча. Потому что слова кончились. И осталась только тишина — та самая, которая бывает после похорон. Звенящая, пустая, холодная.
* * *
Подкрепившись у костерка трофейной едой, они вновь засобирались в разведку. Путь лежал на юго-запад к истоку речки Баскаковки, а потом дальше к Калугинскому через торфяные болота. И уже оттуда предстояло попытаться подойти к Варшавскому шоссе возле деревни Калугово.
Вышли в сумерках. Ловец рвал жилы. Болото оказалось хуже, чем он предполагал. Наст трещал под лыжами, вода выступала из-под снега, заливая ноги. Некоторые проваливались по пояс, их вытаскивали, но все теряли силы. Только пес бежал впереди, как ни в чем не бывало. Словно и не было у него никакой контузии.
— Как на собаке все на нашем Афганце заживает, — посмеивался Панасюк. — Впрочем, на то он и собака.
— Еще километр, — хрипел Ветров, тащивший на спине рацию. — Еще километр, и мы выйдем с этого проклятого болота к твердой земле.
— Немцы в Калугинском, — сказал Ковалев, который вернулся с двумя другими разведчиками, посланными вперед. — Ждут нас, но еще не совсем подготовились. Работают тыловики-строители. Прямо сейчас копают окопы и ставят пулеметы. Мы обнаружили два «МГ-34». Они врыты в землю, но открыты сверху. Не дзоты. Пока просто огневые точки.
Ловец остановился. Ноги гудели, спина ныла, в висках стучало. Он почему-то опять вспомнил Лену. Ее предательство. И строки из последнего письма: «Ты изменился, стал другим. Жестоким». Да, он изменился. Он научился убивать.
— Идем туда, — сказал он. — Другого пути нет.
— В лоб? — переспросил Смирнов. — Там же пулеметы! Нас скосят, как колосья!
Ловец уточнил:
— Я сказал туда идем, но не в лоб, а с фланга. Зайдешь со своими автоматчиками сбоку и всех перестреляете быстро и через глушители. А я и мои снайперы постараемся, чтобы никого из вас немцы не скосили.
Ловец повернулся к овчарке. Афганец смотрел на него внимательно, с человеческой тоской.
«Что, боишься попасть под пулеметную очередь?» — спросил мысленно Ловец.
Пес показал клыки, словно усмехнулся.
«Я уже умирал, командир. Еще один раз — не страшно. Но я хочу умереть так, чтобы не зря».
* * *
Переправившись через болото, они залегли в осиннике. Наблюдение показало, что немцев в Калугинском пока мало. Ловец лежал в снегу, вжавшись в замшелую кочку, и смотрел на деревню через оптический прицел. Ночь уже накрыла болото, но в Калугинском горели редкие огни — немецкие тыловики не соблюдали светомаскировку. Они жгли костры, чувствуя себя хозяевами. А у Ловца было чувство, что не все там разведал Ковалев. Не все немецкие сюрпризы заметили разведчики. Они не могли подобраться слишком близко без риска быть обнаруженными. И потому он медлил.
— Надо дополнительно все разведать, — сказал Ловец Ковалеву и повернул голову, посмотрев на овчарку.
Пес, затаившийся рядом, поднялся. В темноте его силуэт сливался с пейзажем — серая тень среди серых осин. Ловец заглянул ему в глаза.
«Тебе, лейтенант, боевой приказ. Посмотри, что там у немцев. Сколько их? Где пулеметы? Где мины? Вернешься — доложишь. А мы пока тут подождем».
Пес моргнул — один раз, медленно, по-человечески. И исчез в темноте.
* * *
Афганец двигался бесшумно, как призрак. Лапы ступали мягко, не проваливаясь в рыхлый снег — он выбирал прочный наст и замерзшие кочки. Низко пригнувшись, перебегая от куста к кусту, от дерева к дереву, от сугроба к сугробу, он быстро приближался к деревне. Его беспокоило только одно: нет ли там других собак, которые могли бы учуять его самого. Но их не оказалось. Крестьянских собак на оккупированных землях немцы не любили и пристреливали, чтобы не лаяли. А своих служебных на все посты не хватало.
Первый часовой дежурил на дозорной вышке, поставленной на краю болота. Он курил, прислонившись к доске, заменяющей перила, но автомат висел на ремне под биноклем, готовый к стрельбе. Пес замер за штабелем дров в каких-то десяти метрах. Принюхался. Табак. Кофе. Пот. Страх. Немец боялся русского леса и темноты над болотом.
Дождавшись, когда часовой отвернулся в другую сторону, пес обогнул вышку, проскользнул под брюхом грузовика. Он остановился у крайнего дома, прижался к бревенчатой стене. Внутри храпели солдаты, целое отделение. В соседнюю избу входили другие. Еще четверо, только что вернувшиеся из патруля.
Овчарка скользнула дальше. Мимо колодца. Мимо сарая, где стояла полевая кухня. Запах тушенки ударил в нос, но Афганец не отвлекся. Он сосредоточился на разведке.
В центре деревни у большой избы, превращенной в штаб, стоял легковой автомобиль с работающим мотором. Внутри сидел шофер, готовился к отъезду. Обер-лейтенант курил на крыльце, нервно поглядывая на часы. Рядом с ним — двое. Молодой лейтенант и радист с рацией.
Афганец залег за поленницей в двадцати метрах. Прислушался. Немцы говорили негромко, но уши