— Вам приказано удерживать Калугинское. Есть вероятность, что русские попробуют пройти через болото. Другого пути к шоссе у них с этой стороны нет, — говорил старший офицер.
— А если русские не пойдут здесь, то куда прикажете выдвигаться? — спросил лейтенант.
— Тогда все равно оставайтесь на этом направлении. Не прозевайте их. Они пойдут не сегодня, так завтра. Не теряйте времени, Альберт. Оборудуйте завтра же дополнительные пулеметные гнезда. И проследите, чтобы снайперы дежурили круглосуточно. Я оставляю с вами моего радиста Ганса. Он всегда будет на связи.
Пес запомнил. Когда автомобиль уехал, он обернулся, посмотрел в сторону леса. Там, за болотом, затаился отряд своих. Его возвращения ждали. В него верили. И Афганец двинулся дальше — к пулеметным гнездам.
Первое — на въезде, в полуразрушенном амбаре с дырявой стеной. Двое солдат у пулемета играют в карты при свете лучины, третий спит на сене. Патронные ленты разложены веером, запасной ствол прислонен к стене. Второе — за штабелем бревен в окопчике справа. Там еще двое сидят на ящиках возле «МГ-34», греясь от самодельной окопной печурки.
Но это не все. Пес чуял: есть третье пулеметное гнездо — на пригорке, замаскированное под сеткой в неглубокой траншее. Самое опасное. Оттуда простреливалось все болото. И там же рядом под елкой дежурил снайпер в маскхалате с оптическим прицелом на карабине.
Афганец обошел траншею по дуге, принюхался. Мины. Два ряда — перед пригорком, вдоль болота и вдоль дороги. Проходы между ними помечены колышками — немцы, видимо, сами боялись подорваться. Пес запоминал эту безопасную тропу. Каждый шаг. Каждый поворот.
Глава 23
Афганец затаился за поленницей и слушал. Немцы в штабной избе обсуждали свои дела, не подозревая, что каждое их слово ловят чуткие уши овчарки-разведчика. Необычный пес давно научился разделять важное и неважное, отсеивать бытовую болтовню, выхватывать приказы, цифры, координаты. В прошлой жизни, когда он был лейтенантом Кондрашовым, его учили работать с разведданными. В этой — он превратился в идеального разведчика. Того, кого не замечают, кого не ждут враги, кому не нужна маскировка и бинокль, потому что есть звериный облик, нюх, слух и возможность подкрасться незаметно вплотную к вражескому логову.
Он аккуратно развернулся, бесшумно перебежал в темноте к следующему дому. Внутри храпели солдаты — человек двенадцать, сбившихся вплотную на нарах чтобы греться. Карабины в пирамиде у двери. Пес запомнил расположение. Потом — следующий дом.
«Похоже, неполная рота, — подсчитывал он мысленно. — Пятьдесят-шестьдесят человек. Пулеметов — три. Один на въезде, один за штабелем, один на пригорке. Снайпер под елью. Мины двумя рядами вдоль дороги. Проходы помечены колышками. Местных жителей не видно. Их немцы могли поубивать».
Афганец затаился у третьего дома и снова прислушался. Внутри ужинали четверо немцев. Они вели себя громко, развязно, по-хозяйски. Стучали ложками о жестяные миски, звенели кружками, смеялись над чем-то своим. Собачий нюх улавливал запахи тушенки, хлеба, лука, дешевого табака и дешевого же одеколона, которым кто-то из них щедро полился перед ужином.
Пес-попаданец, бывший советский лейтенант Кондрашов, знавший немецкий язык со школы и отточивший его в собачьей шкуре за годы службы у вермахта, вслушивался внимательно. Не потому, что ждал раскрытия какой-то важной военной тайны от этих солдат. Просто он умел, как настоящий разведчик, кем он и был до перерождения в собаку, собирать информацию по крупицам, даже когда казалось, что ничего важного в стане врагов не происходит.
Говорили солдаты о ерунде, обсуждая какую-то Гретхен, невесту одного из солдат, оставшуюся в Германии. Ее жених демонстрировал другим солдатам фотографию, взахлеб расхваливая девичьи прелести. А остальные подначивали его, выпив шнапса. Но сейчас важнее было не содержание глупых разговоров, а количество и расположение немцев. Тем не менее, пес-разведчик все слышал.
— Карл, ты только посмотри на нее! — голос молодой, с баварским произношением, звенел от восторга. — Настоящая красавица! Золотистые волосы до плеч, глаза — как васильки, фигура — закачаешься! Я каждый день молюсь, чтобы мы скорее раздавили этих проклятых русских, и я вернулся бы к ней.
Кто-то присвистнул. Кто-то одобрительно хмыкнул.
— Гретхен, говоришь? — спросил другой голос, постарше, с хрипотцой. — А что, Гретхен на фото хороша. Только ты, Лео, смотри, она тебя дождется или нет? Говорят, в Бремене сейчас английские летчики каждую ночь бомбят. Да и красивые бабы — они такие, им подавай героев. А ты пока здесь в грязи, во вшах и с отмороженными ушами…
— Заткнись, Карл! — обиделся Лео. — Гретхен меня любит! Она мне письма пишет! Она ждет!
— Письма пишет? — третий голос, молодой, с гамбургским выговором, хохотнул. — А ты уверен, что она их сама пишет? Может, ее новый друг диктует? Может, она сейчас в обнимку с каким-нибудь летчиком или моряком сидит и над тобой смеется?
Лео взвизгнул от злости, табурет отодвинулся, солдат вскочил, топнул ногой в сапоге.
— Я тебе сейчас морду набью, Хельмут! За Гретхен морду набью, понял?
— Тише, тише, парни, — примирительно сказал четвертый, по имени Вильгельм, старший по званию, — унтер-офицер, судя по уважительным интонациям остальных. — Не ссорьтесь. Бабы — это бабы. А война — это война. Лучше давайте выпьем за то, чтобы все мы остались живы. И тогда ты, Лео, вернешься к своей Гретхен. И ты, Карл, — к своей фрау Шмидт. И ты, Хельмут, — к своей толстухе Марте. Англичане — они далеко. Они только и могут, что бомбить, да на море сражаться. Больше ни на что не способны. Лицом к лицу слабые вояки. А у нас здесь — наоборот. Русские плохо бомбят, и на море у них дела обстоят неважно, но они хорошо пробираются сквозь все эти замерзшие леса, чтобы резать глотки по ночам. И они умеют воевать храбро. Так что не орите так громко. Поменьше болтайте, побольше слушайте.
Немцы притихли. Слышно было только, как хлебают суп, как звякают кружки, как кто-то тихонько играет на губной гармошке, а кто-то негромко напевает:
— Auf Wiedersehen, mein Schatz, ich muss jetzt kämpfen, für dich, für uns, für Deutschland. Прощай, моя дорогая, я должен сражаться сейчас, за