Когда погас свет, уши сдавило тишиной. Я прижалась к отцу и соприкоснулась с ним руками. Он сжал мое запястье, и я чувствовала теплый вес его ладони.
– Смотри внимательно: они будут рассказывать историю.
Взметнулась музыка, вспыхнули огни. А потом отцовское прикосновение осталось моим единственным якорем в этом мире, потому что впорхнувшие на сцену танцоры унесли меня прочь.
Они двигались с отточенным совершенством, сплетаясь телами и выстукивая каблуками сюжет прямо перед моими глазами. Я стиснула свою иллюзорную нить так сильно, что заныли ребра. Пальцы сжались на подлокотнике кресла до проступивших белых костяшек. Я никогда не знала, что что-то столь прекрасное вообще существует. Мне хотелось задержаться здесь, поглотить все это и сделать частью себя.
Но моя нить словно бы превратилась в угря, вырывающегося из маленьких детских ладошек. К середине спектакля меня начало трясти.
– Афина, – пробормотал отец.
Танцовщица на сцене кинулась в объятия своего любимого.
– Афина. – Его лицо расплывалось перед глазами. Для сторонних наблюдателей он наверняка выглядел обеспокоенным отцом, но на самом деле он искал признаки.
Кончики волос на миг стали бурыми. Я покачала головой. Я могла удержать нить. Нужно было просто сжать ее сильнее. Изогнувшись, я попыталась снова увидеть сцену.
Отец встал. Его хватка стала железной. Я инстинктивно проглотила собственный вскрик. Зашуршала ткань, и сидящие рядом начали коситься на нас, но когда отец поднял меня на ноги, я попыталась вырваться. Еще немного. У меня бы получилось.
Но он уволок меня к выходу.
Сцена третья
Фирин
Тогда
Шаги модных отцовских ботинок эхом отдавались среди пустых коридоров, и я ковыляла за ним, спотыкаясь, булькая и захлебываясь от горя.
– Ну, ну. Это лишнее, – сказал он, вытаскивая меня обратно на улицу.
Нас залило солнечным светом: его лучи путались в моих ресницах и застревали в слезах. Я не поднимала глаз от каменной мостовой, боясь того, что он сделает, если другие управляющие заметят мой плач.
Помахав поддельной лентой управляющего класса солдатам на проходной, он спустился со мной вниз под горку, в Округ торговцев. Там, в темном переулке, он посадил меня на перевернутый ящик и повязал мне зеленую ленточку торгового класса вместо синего браслета управляющих.
– Ты отлично справилась, Фирин, – сказал он.
Я коротко и напряженно дышала. Я не хотела быть ею. Фирин отец запирал в квартире. Фирин он тренировал, но никогда не позволял помогать ему. Когда я была Фирин, то отец был кем-то грубым, чьи прикосновения жгли.
Я хотела быть Афиной. И чтобы он остался мистером Финвейнтом.
– А мы еще раз сюда придем? – всхлипнула я.
– Конечно. – Он поднял меня на ноги.
Сняв с нас самые запоминающиеся части гардероба, отец провел меня обратно на восток через Луисонн. На каждом проверочном пункте он надевал на меня новый браслет, а ставским солдатам показывал новый набор документов.
Широкие улицы стали узкими. Холодный зимний ветер сделался жестче. Камни мостовой сменились грязной землей, а здания покосились, словно бы их тянуло друг к другу веревками с бельем. Когда мы добрались до окраины округа Зет, у меня дрожали ноги, так что отец поднял меня на руки и понес – мимо замороженных попрошаек и трупов, покрытых грязью и угольной пылью, обратно в тот кошмар, в котором мы жили.
Я уснула раньше, чем мы добрались до квартиры.
* * *
На следующий день я проснулась до рассвета.
Отколупывая со стен штукатурку, оставшуюся еще с прошлой жизни здания, я ждала, пока отец подаст какие-то признаки жизни. Мальчишки за стеной перестали ругаться, чтобы пробормотать утренние молитвы святым Гвинитаида, и я к ним присоединилась. Ставы запретили публичное поклонение каким-либо богам, кроме своих, и хотя отец не молился никому из известных мне божеств, но он все равно рассказал мне о них. По сравнению с мстительными богами Кирру, жуткими предками Ворстава и надменными Просвещенными Кунсии, на мои молитвы могли ответить разве что святые защитники Гвина.
Тем утром я умоляла: пусть отец снова будет мистером Финвейнтом.
Когда в щелку под дверью пробился свет свечи, я скинула с себя одеяла. Отец сидел, ссутулившись, за кухонным столом. Услышав скрип дверных петель, он повернул голову, и поверх крючковатого носа на меня хмуро взглянул один из его наиболее частых образов. Внутри все оборвалось.
Сник был одним из моих учителей. Эта личность когда-то жила в цирке Кунсии. Я в этой иллюзии ненавидела все: от лохматых волос до кривых ног. Он пододвинул ко мне полотенце с лежащими на нем свежими булками, и в холодном воздухе заплясал пар. Живот отозвался урчанием. Умом я понимала, что в его оскаленной улыбке играла доля гордости – ведь я помогла нам добыть эту еду – но я осталась стоять в дверях.
– Расскажи мне о соседях, – сказал Сник.
Стандартный вопрос. Каждое утро я отчитывалась отцу о том, что происходило у соседей. Чтобы тренировать наблюдательность.
Хотелось спросить о вчерашнем, но ослушаться было нельзя, так что, сглотнув, я ответила:
– Третий брат устроился на работу трубочистом. Его па очень этому рад.
Сник крякнул:
– И почему же его па так этому рад?
Ответ был очевиден, но отец всегда спрашивал меня, почему люди говорят то, что говорят, и делают то, что делают.
– Потому что, если он хорошо себя проявит, его могут перевести в рабочий класс.
Сник кивнул, достал сигарету из кармана полосатой рубашки и зажег ее. В окно прорвался холодный зимний сквозняк, разгоняя дым. В нос ударил тошнотворный запах отбросов, обнажившихся в канале после отлива.
Поджимая пальцы ног, я пожалела, что не надела носки, и постаралась не дышать слишком глубоко. В моем горле застрял вопрос. Как я ни приказывала себе не произносить его, голос меня не послушался:
– Почему ты не можешь опять быть мистером Финвейнтом?
Сник опасно замер. Потом затянулся сигаретой.
– Что я тебе говорил про лица?
– Ты слишком много меняешься, – выдавила я. – Так нечестно. Почему нельзя просто…
– Что я тебе говорил?
– Ну пожалуйста…
Он ударил кулаком по столу. Встал.
– Что мы говорим?
Он навис надо мной, и я стиснула зубы.
– Скажи. – Жуткие поломанные ногти Сника впились в мой подбородок.
– Это опасно, – пробормотала я.
– Что опасно?
– Иметь одно лицо. Нельзя… нельзя быть предсказуемым. – Это было третье правило.
Сник шмыгнул носом. Что-то мягкое и совершенно непохожее на Сника промелькнуло