Ирина встала, держась за стол, но я видела, как в её глазах мелькнуло торжество.
— Учитывая полное признание вины, раскаяние подсудимой, наличие малолетнего ребенка и послеродовое состояние, назначить наказание в виде ограничения свободы сроком на два года условно с испытательным сроком три года.
Облегченный вздох адвоката был слышен по всему залу. План сработал идеально.
— Дополнительно назначить обязательные работы в объеме ста восьмидесяти часов, обязательное наблюдение у психиатра в течение года, — продолжила судья. — Выдать расширенное защитное предписание сроком на пять лет, запрещающее Сорокиной И.В. приближаться к потерпевшей Морозовой О.В., её несовершеннолетней дочери, а также к Морозову А.С. на расстояние менее тысячи метров.
Тысяча метров. Практически весь центр города. Ирине фактически запретили появляться в наших районах.
Заседание закончилось. Ирина обернулась к матери, взяла ребенка на руки, и на секунду её маска слетела — я увидела холодную удовлетворенность в её глазах. Она выиграла и эту партию.
Когда я выходила из зала, она окликнула меня:
— Ольга Владимировна!
Я обернулась. Ирина стояла с ребенком, снова изображая смиренность.
— Спасибо за то, что не требовали максимального наказания, — сказала она с идеально подобранной интонацией скромной благодарности. — Мой сын не останется без матери.
Я посмотрела ей в глаза и увидела там всё ту же расчетливость, прикрытую фальшивым смирением. Даже сейчас она не могла перестать играть.
— Просто исчезните из нашей жизни, — холодно сказала я. — Навсегда.
— Конечно, — быстро согласилась она. — Мы уезжаем. Здесь мне больше нечего делать.
А вот эта фраза прозвучала странно искренне. Действительно, нечего. Андрей от неё отказался, репутация испорчена, все планы рухнули. Умная женщина поняла бы — игра окончена, пора менять поле деятельности.
Две недели спустя Илья сообщил, что Ирина действительно покинула город. Забрала вещи, детей и уехала к матери в Тамбов.
— Её адвокат отработал на совесть, — заметил он. — Очень грамотно построил защиту. Полное признание, слезы, ребенок на руках — классическая схема для получения условного срока.
— Я и не думала, что она действительно раскаялась, — горько усмехнулась я.
— Такие, как она, не раскаиваются, — согласился Илья. — Они просто меняют тактику. Но главное — она поняла, что здесь ей больше нечего ловить. Переключится на новые цели в новом городе.
После разговора я вышла на балкон, глядя на вечерний город. Где-то в Тамбове Ирина обдумывала новые планы, искала новые возможности. Но это уже не наша история. Мы наконец-то вышли из её игры. Навсегда.
Глава 30
Андрей
Я сидел в машине уже полчаса, глядя на школьные ворота и пытаясь найти в себе мужество выйти. В кармане лежал телефон с коротким сообщением от Кати: «Хорошо. Встретимся после уроков у входа. Но недолго».
Всего несколько слов, а сколько боли в этом «недолго». Моя дочь согласилась дать мне шанс, но готова была в любой момент уйти. И я не мог её винить — заслужил такое отношение.
За окном начинался обычный день. Родители провожали младших школьников, старшеклассники группками собирались у входа. Нормальная жизнь, от которой я сам себя отрезал своими действиями. Жизнь, где отцы просто отводят детей в школу, не дрожа от страха, что дочь откажется с ними разговаривать.
Последние недели стали для меня временем мучительного самоанализа. Восстановление бизнеса шло успешно — цифры не лгали, партнёры возвращались, кредиторы соглашались на реструктуризацию. Но каждый успех на работе только подчёркивал провал в личной жизни. Что толку от прибыли, если ты потерял семью? Что значат деловые достижения, когда собственная дочь боится тебе доверять?
Звонок с уроков прозвенел в половине третьего. Ученики стали выходить из здания — сначала младшие классы, потом постарше. Я вышел из машины, чувствуя, как колотится сердце. Руки дрожали, словно я шёл на самое важное собеседование в жизни.
Катя появилась одной из последних. Высокая для своих четырнадцати лет, с моими тёмными волосами и серьёзным выражением лица, которое она определённо унаследовала от Ольги. Увидев меня, она замедлила шаг, но не остановилась, не развернулась. Подошла и встала в двух шагах от меня — достаточно близко для разговора, достаточно далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности.
— Привет, — сказал я, и голос прозвучал хрипло от волнения.
— Привет, — ответила она сдержанно. Никакого «папа», никакой теплоты. Просто вежливое приветствие, которое можно было адресовать случайному знакомому.
— Спасибо, что согласилась встретиться, — я понимал, что каждое слово критически важно. — Я знаю, что не заслуживаю даже этого шанса.
Катя молчала, изучая мое лицо. В её глазах читался холодный анализ — она оценивала, насколько я искренен, стоит ли мне доверять. Когда она была маленькой, она так же внимательно изучала новые игрушки, прежде чем решить, интересны ли они ей.
— Я хочу тебе кое-что сказать, — продолжил я. — Может, пройдёмся? Или сядем на скамейку в сквере?
— Лучше пройдёмся, — решила Катя. — Но недалеко. И если мне не понравится разговор, я уйду.
Мы направились к небольшому парку рядом со школой. Катя шла на полшага впереди, руки в карманах куртки, взгляд устремлён вперёд. Я чувствовал исходящую от неё настороженность, готовность в любой момент дистанцироваться.
— Катя, — начал я, когда мы остановились у пруда, где плавали утки. — Я хочу, чтобы ты знала правду. Всю правду. О том, что произошло, почему я так поступил. Не для того, чтобы оправдаться — оправданий моим действиям нет. Просто потому, что ты имеешь право знать.
Она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах смесь любопытства и недоверия.
— Начну с самого болезненного, — я глубоко вдохнул. — В августе, когда у бабушки случился инсульт, мне поставили диагноз. Рак щитовидной железы.
Катя побледнела, её глаза расширились от шока.
— Что? Ты болен? У тебя рак?
— Нет, — поспешил успокоить я. — Нет, Катюш. Диагноз оказался ошибочным. Я прошёл повторное обследование — никакого рака нет. Доброкачественная опухоль, которая лечится.
Она облегчённо выдохнула, но тут же нахмурилась:
— Если диагноз был неправильным, то причём здесь...
— Притом что тогда я этого не знал, — перебил я. — Несколько месяцев я жил с мыслью, что могу умереть. И вместо того, чтобы рассказать маме, вместо того, чтобы довериться семье, я... я струсил.
Слова давались с трудом. Признаваться в собственной трусости перед дочерью было мучительно, но она заслуживала честности.
— Мама была полностью поглощена заботой о бабушке, ты переживала из-за её болезни. И я решил, что не имею права добавлять вам ещё и свои проблемы. Решил справляться сам.
— И поэтому завёл любовницу? — голос Кати стал жёстче. — Потому что было тяжело?
— Не поэтому, — честно ответил