спасать мою шкуру и делать вид, что ничего не произошло… Болезненные воспоминания
разбередили совсем еще свежую душевную рану и острой болью отозвались в груди.
Крепко сжав зубы, чтобы не расплакаться, попыталась взять себя в руки и успокоиться,
но горячие соленые слезы медленно потекли по щекам.
— Пусть? Хмм… — хмыкнул мужчина и удивленно уставился на нее. — Вижу, ты не
догадываешься о том, ЧТО тебя ждет. — Выждал паузу, но она молчала, низко опустив
голову. — Царапины на твоей коже остались от колючих кустарников, шипы которых
содержат смертельный яд. Очень скоро у тебя начнется жар, потом галлюцинации и бред.
Начнут воспаляться ссадины… — он заметил, как она вздрогнула, напряглась и накрыла
уши ладонями, вероятно, чтобы не слышать его. — Всю ночь ты будешь гореть как в аду,
испытывая невыносимые боли, а утром... — он замолчал, нагнетая и без того
напряженную обстановку.
— Что утром? — еле слышно спросила она после некоторой паузы, подняв на него глаза.
— Если сейчас же не дашь обработать свои раны, то утром отправишься к праотцам, —
прозвучало безапелляционно и слишком кощунственно, особенно учитывая то, что они
сделали с близкими ей людьми… Нелюди… Ничего святого… Слезы опять предательски
потекли по щекам...
— Еще скажи, что тебе жаль меня… — срывающимся голосом крикнула она. — Ну… Что ты
молчишь? Скажи… Скажи, как тебе жаль меня.
— Что с тобой? — он мягко положил ей руку на плечо. Вероятно, психика не выдержала.
— Не трогай меня, сволочь! — истерично взвизгнула она и скинула его руку с плеча.
— Нравится тебе это или нет, но я не дам тебе так глупо погибнуть… Понятно? —
рявкнул он, схватив ее за плечи.
— Возомнили себя богами… Уверены, что вправе решать, кому можно жить, а кому нет! —
крикнула она, срывая голос. — Вы еще хуже, чем я думала… Ненавижу вас всех…
— У тебя уже жар. Не думал, что это так скоро начнется… может, потому что кожа
слишком нежная. Ты бредишь, — примирительно произнес он, не обращая внимания на ее
слова.
— Нет… бред — это ты и все, что ты несешь... — захлебываясь слезами, крикнула она. —
Убийца! Одной рукой убиваете, другой как будто спасаете… Я была там… Я все видела…
Ты не заставишь меня поверить в свою бескорыстность! — и стала колотить его кулаками
в грудь.
— Это все действия яда… Галлюцинации… Еще немного — и будет поздно… — обняв ее, он
крепко прижал ее к себе, не давая возможности вырваться, и стал мягко гладить по
голове, плечам. — Успокойся… Сейчас я обработаю раны, и тебе станет легче…
— Не смей говорить со мной как с сумасшедшей... Я еще в своем уме! — голос сорвался
на рыдания, слезы текли по щекам. — Боишься потерять свои кровавые гроши… Пусть
лучше я отправлюсь к праотцам, чем дам тебе заработать на себе… — попыталась
вырваться из захвата, но так и не смогла. — Мухсин проклятый… ты меня не получишь…
Три дня она крепилась, не давая себе расслабиться, пока отчаянно блуждала в пустыне,
а теперь долго сдерживаемые слезы вырвались наружу, превратившись в истерику.
Несколько мгновений он ошалело смотрел на нее, осмысливая услышанное:
— Какой мухсин? Какие гроши? Ты о чем? — громко спросил он, заставив ее поднять на
него глаза. — Ничего не понимаю.
— Все ты понимаешь… Не прикидывайся… Три дня как зверь ты шел по моему следу, а
теперь забыл, зачем шел? — она снова попыталась вырваться, но он был слишком силен.
— Отпусти меня, урод.
Было уже довольно поздно. В непролазной темноте имитированной палатки ее огромные
глаза сверкали праведным гневом, но он не ослаблял захвата, пока она не успокоится и
не перестанет буянить.
— Кажется, я начинаю понимать. Возможно, ты из одной из приграничных деревень,
которые разорили мухсины. К счастью, тебе удалось бежать, и теперь по ошибке ты
приняла меня за одного из них… Я угадал?
Она тяжело дышала, все еще упрямо пытаясь вырваться, не подтверждая и не отрицая его
предположение.
— Угадал… — ответил он сам себе. — Только ты ошиблась. Я не мухсин, я из Хафрака.
Сопровождал караван с отрядом воинов. Мы собирались переждать бурю возле оазиса,
когда я увидел тебя и принял за шпиона мухсинов. Как видишь, мы оба ошиблись, но, к
счастью, все обошлось без жертв.
— Я не верю тебе, — наконец негромко произнесла она.
— Я и не ждал, что ты мне сразу поверишь. К утру, когда буря стихнет, мы вернемся с
тобой в оазис, и ты сама во всем убедишься.
— Я не совсем понимаю, куда и как ты теперь собираешься возвращаться, но благодаря
тебе у меня уже нет лошади… и вообще ничего нет… Ничего…
— Значит, вот почему ты злишься? — улыбнулся он. — Не волнуйся, мой конь привыкший
ко всему и не боится бури. Точно знаю, что он никуда не сбежал и сейчас находится
где-то рядом.
— На твоем месте я не была бы так уверена. А вдруг у него случился инфаркт и он и
правда лежит где-то рядом, только дохлый? — мгновенно отпарировала она.
— Допустим… А как насчет твоей клячи? Ты совсем исключаешь возможность счастливого
воссоединения с ней? — он с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.
— Боюсь, что она испустила дух от страха в ту же секунду, когда ты выскочил ей
наперерез, — не сдавалась она.
— Или все-таки естественной смертью? — улыбнулся он. — Например, от старости.
— Теперь неважно. Ничего уже неважно. Пешком, без воды и еды нам никогда не
выбраться отсюда, — сказала она с какой-то грустью и взглянула на него. — Мы умрем,
да?
Глаза неестественно блестели во мраке, возможно, это были слезы. Стало жаль ее и
стыдно за себя. Перестав шутить, он быстро добавил:
— Не бойся, нас найдут мои люди, это совсем несложно. Мы недалеко ушли от лагеря.
Она ему нравилась все больше и больше, даже восхищал ее грамотный разговорный
арабский с каким-то трогательным, ласкающим слух акцентом и приятный приглушенный
голос. Девушка молчала, опустив глаза, а потом отрешенно прошептала:
— Я уже ни в чем не уверена, — как будто наконец осознала весь ужас ситуации, в
которой оказалась. Голос стал слабым, безжизненным, дыхание участилось, страшно
болела голова... начинался жар. Перестав сопротивляться, она притихла и обмякла в
его руках.
Достав из кармана небольшую плоскую фляжку с водой, он приложил ее к ее губам:
— Выпей, тебе станет легче.
Ей, конечно, очень хотелось пить, но все, что было с собой (вернее то, что осталось
— немного воды и еды), хранилось в холщовой сумке, привязанной к седлу лошади,
которая и пропала вместе с лошадью.