Вот и сегодня, проснувшись как всегда рано, полулежа, откинувшись на изголовье кровати, Фалах смотрел на спящую Эми... Он любил это делать по утрам, чтобы запомнить ее такой — нежной и беззащитной, мысленно вобрать в себя перед тем, как покинуть ее… Она во всем была другая, не похожая ни на кого, даже в том, как спала... Не как дитя, не как женщина, а как дикая кошка: томно, мягко, вальяжно растянувшись в полный рост. Ему было крайне сложно оторваться от лицезрения такой красоты и уйти... Он так и не дал ей заснуть до утра, но, стоило проснувшись пройтись восхищенным взглядом по обнаженному телу женщины, как снова страстно захотел ее, но стало жалко будить, и потому он мучился и терпел в ожидании, пока она проснется сама.
Теплое, мягкое тело, лицо почти касается лица, на щеках румянец, полусонные глаза с каким-то искрящимся светом изнутри, волосы рассыпались по его плечам, плотные, упругие груди острыми сосками упираются в его грудь, позволяя вдыхать зовущий, манящий аромат ее кожи, сильно разбавленный за ночь запахом его страсти, отчего его эрегированное достоинство усиленно пульсирует, жадно вдавливаясь в ее теплое лоно. Его захватило дикое желание прижать ее к себе как можно крепче, насколько было возможным, чтобы вобрать в себя, растворить в себе, слышать хруст костей, любить до изнеможения, до потери сознания, заставить стонать, кричать от боли и наслаждения… Но, борясь с собой и своей дикой, неуемной жаждой обладания ею, он взял ее лицо в свои руки и пристально посмотрел в глаза. Приблизил к себе, стал нежно целовать, постепенно проникая все глубже языком к ней в рот… Губы становились все жаднее и требовательнее, поцелуи — все горячее и грубее. Жаркие губы страстно целовали глаза, лицо, шею, груди, поочередно вбирая в горячий рот ее соски и жадно посасывая, вызывали глухие стоны. Он сдерживаться больше не стал, не мог, не хотел, не имело смысла… Рывком поднял ее на себя, она успела только ахнуть. Он, нетерпеливо зарычав, жестко насадил ее на свой пульсирующий член на всю длину, чувствуя, как упирается головкой в преграду глубоко внутри нее. Девушка вскрикнула от неожиданности и дискомфорта: он вошел слишком глубоко, так он ее еще не брал…
Крепко взяв ее за бедра, быстро подвигал ими, усадив ее еще плотнее на себя, до самого конца, до упора, чем вызвал стон… Ему было мало даже сейчас, когда он был в ней весь, без остатка. Ему все еще не хватало… Рукой схватив ее за грудь, стал грубо сдавливать и мять упругую плоть, плотно зажав между пальцами сосок, а другой, погрузив в ее лоно, стал жадно теребить клитор… «Сука... что ты со мной делаешь, ведь течешь уже...» — пронеслось в помутневшем от возбуждения сознании, и, взревев как дикий зверь, он стал насаживать ее на себя… грубо, мощно, снова и снова, не давая ей ни вдохнуть, ни выдохнуть… чувствуя, как мощные волны наслаждения накрывают его...
Как же он злился на нее в эти минуты… за то, что мысленно противилась ему, не позволяла себе расслабиться, отдаться; за то, что закрылась в своем ментальном коконе и не хотела разделить с ним свою страсть, свою чувственную агонию, свой оргазм… ненавидел и любил… любил до безумия, до сумасшествия… влюбленный идиот… любил и готов был простить ей все за откровенный взгляд, за чувственный поцелуй, за страстный секс… за то, чтобы открыла свое сердце его чувствам, ответила ему взаимностью… Но ничего не менялось… она была глуха к его чувствам… глуха и равнодушна… скорее даже отстранена... Насаживал ее на себя грубо, сильно, еще и еще раз, вероятно, желая вызвать в ней хоть какие-то эмоции… пока не почувствовал, что уже совсем близок к кульминации. Не вынимая свой член из нее, тяжело и шумно дыша, обвил ее руками и резко развернулся на кровати… теперь она была уже под ним, смотрела на него снизу вверх пленяющими, как два бездонных озера, глазами… жадно впился губами в ее губы. Несколько сильных толчков, и, содрогаясь всем телом, бурно излился в нее, подмяв ее под себя в крепком захвате и шумно выдыхая ей в ухо: «Аюни».
А потом, отдышавшись и придя в себя, мужчина потерся щекой о ее щеку и что-то прошептал на незнакомом ей диалекте: «Джурух аль-гальб ма тибра би-ль-вакт, тибра би-ханан аль-идин алляти джарахатха». Скорее всего, это был староарабский. Она не поняла смысла сказанного, но почувствовала… язык тела красноречивее всяких слов и никогда не обманет… внутри нее медленно разливалось что-то теплое и непонятное, волнующее и в то же время успокаивающее. Но не успела ни о чем подумать… Он легко сгреб ее на руки и пошел в ванную, изъявив желание лично ее искупать, и опустил в уже заполненную теплой водой ванну с пышной пеной на поверхности, источающей насыщенный благородный аромат арабского уда. Стал нежно смывать с нее следы бурной ночи и своей необузданной страсти, мягко натирая мочалкой, уделяя внимание каждому изгибу, каждой выпуклости, каждой складочке тела желанной женщины, с любовью разглядывая его и чувствуя, как снова возбуждается...
— Я знаю, что ты еще не была в конюшне, — загадочно улыбаясь, Фалах обратился к Эми во время завтрака.
— Нет… Мне и не предлагал никто.
— Помню, ты говорила, что отец занимался лошадьми.
— Да, у нас была конюшня… Я очень любила там бывать, иногда помогала отцу, но чаще… — Девушка замолчала и, улыбаясь, повернулась к нему. — Ты только не смейся.
— Не буду, — деланно серьезно заверил ее мужчина. — Говори…
Погода была ласковой, нежаркой... солнце светило в окно, заполнив большую просторную комнату теплом и ярким светом. Настроение прекрасное: она давно не чувствовала себя так умиротворенно. Даже присутствие Фалаха не смогло его испортить, хотя его присутствие, может быть, привносило какое-то оживление в ее скучное, серое утро, какое-то разнообразие… В первый раз они завтракали вместе, при этом не спорили, не ругались, не ссорились, не были враждебно настроены друг против друга… Наоборот, казалось, что они давно знакомы и очень близки. Было в этом что-то необычное, что-то теплое, семейное, непривычное — что-то из прошлой жизни, от которого уже успела отвыкнуть,