Подполковник глухо выругался, сунул оружие обратно, сорвался с места и побежал к дальнему ограждению.
Мне, наверное, стоило поднять шум, кричать: " Держи гниду!", но я банально не мог этого сделать. Чисто физически.
Медленно, матерясь сквозь зубы, разогнулся. В глазах плясали темные круги, в башке стоял гул. Мысли метались, как взбесившиеся блохи.
Зачем Борисов приперся сюда среди ночи? Почему выдал себя? У него долгое время получалось водить за нос всех. В том числе и меня. Я ведь изучал паттерны его поведения. Подполковник показался мне чистым.
А сейчас вдруг он так бездарно спалился. Даже не браслетом и зажигалкой — дальнейшей реакцией. Попыткой выстрелить, побегом.
Вот это реально залет. Мало ли, что я там увидел? Слова лейтенанта против слов подполковника — хрень полная. Тем более, если Савельев один черт будет отрицать наличие второго человека.
И тут же пришло понимание.
Воронов! Как только он заговорит, подполковнику — трындец. Не важно, когда это случится. Через две недели, через месяц. Все равно итог один.
И Савельев. Да, он напуган, но сегодня Котов уже смог его тряхнуть и выбить часть правды.
Андрей Петрович отчитался Назарову, тот, естественно Борисову. Подполковник понял, что сам себя загнал в ловушку. Он явился в госпиталь, дабы подчистить хвосты. Однако его план пошел по одному месту.
Превозмогая боль от удара и пульсацию в плече, спотыкаясь на ходу, я двинулся ко входу в госпиталь. Хотел бы сказать — побежал, но нет. Плелся, как подыхающая черепаха.
В изоляторе было тихо. Слишком тихо. У палаты Савельева лежал красноармеец.
Подошел вплотную, присел рядом. Лицо парня потемнело, на шее четко виднелась багровая, вдавленная в кожу борозда. Задушен. Профессионально, со спины. Перекрыли сонную артерию тонкой удавкой — тихо и наверняка.
Поднял голову, посмотрел в сторону закутка, где находится палата Воронова. Никого. Оба бойца испарились.
Так понимаю, Борисов либо отправил их восвояси, что вряд ли, — они ведь потом доложат, от кого получили приказ бросить пост. Либо… И это более вероятно… Подполковник их тоже убил, но не здесь. Велел пойти с ним, увел к черному входу и там замочил. Грохнуть троих одновременно гораздо сложнее, чем по одному.
Встал на ноги, толкнул дверь палаты Савельева, переступил порог. Свет луны, падающий в окно, был совсем тусклым. Тучи то и дело закрывали небо. Но даже при таком освещении я сразу увидел майора.
Темное пятно уже успело расползтись по серой наволочке, пропитав ткань. Прямо по центру лба Савельева зияло аккуратное пулевое отверстие. Выстрел был сделан в упор, скорее всего, через мягкий предмет, чтобы заглушить хлопок. Ну или товарищ подполковник пользуется буржуйским оружием с глушителем. Не успел во дворе разглядеть, чем он там в меня тыкал. В любом случае, это не табельный ТТ.
— Твою мать… — тихо высказался я вслух.
Развернулся, вышел из палаты и двинул к Воронову. В принципе, уже понимал, что там увижу, но хотел убедиться.
Борисов явился в госпиталь, чтобы реально подчистить хвосты. Есть ощущение, если бы я не вышел на улицу, лежал бы сейчас с дырочкой промеж глаз. Меня подполковник тоже планировал убрать. Вот, почему он нервничал. Одна крохотная деталь в виде отсутствующего лейтенанта Соколова, и шикарный план сыплется как карточный домик.
Вошел в палату, остановился. Капитан Воронов лежал на кровати. Правая его рука свесилась вниз. Висок был буквально разворочен выстрелом. На облупившейся стене застыли ошметки мозгов вперемешку с густой кровью.
Забавно, Крестовский умер точь-в точь, как Лесник. А то, что он умер — сомневаться не приходится. Я не про Воронова, а именно про Крестовского. «Колокола» под рукой у него нет.
Стоял на пороге комнаты, смотрел на труп бывшего капитана НКГБ и не чувствовал ничего. Абсолютная пустота внутри. Были только две мысли, которые медленно сменяли друг друга.
Первая — шизик соврал. Он сдох, а я — жив.
Вторая — какая дурацкая смерть для человека, возомнившего себя демиургом.
Глава 20
На госпитальной койке я провел ровно четверо суток. На большее моего терпения не хватило. Да и организм, на удивление, быстро справлялся с последствиями случившегося. Даже плечо перестало гореть огнем. Непрекращающаяся пульсация сменилась ровным, вполне терпимым зудом — верный признак заживающих тканей. Остатки американской дряни тоже выветрились окончательно.
Тимошин, конечно, топал ногами и уже привычно грозился привязать меня к кровати, если не угомонюсь, но воплотить данную затею в жизнь ему не удалось. Спустя четыре дня после ночи, когда были убиты Воронов и Савельев, я благополучно покинул территорию лазарета.
Не сам, конечно. С помощью Котова. Ситуация вокруг фигуры Борисова была настолько нестандартная и, чего уж скрывать, поганая, что капитан согласился вызволить своего оперативника из загребущих рук эскулапов. Потому как все силы контрразведки штаба были брошены на поиски сбежавшего подполковника.
Первым делом мы отправились в Управление. Пока шли, Котов ничего особо рассказать не успел. Только расспрашивал. В основном о Шульгине. Очкастая гнида все эти четыре дня являлся в госпиталь как по расписанию. Вынюхивал, выведывал, уточнял детали. По-русски говоря, допрашивал. Но вежливо. Видимо, старшему следователю запретили давить на героя. Тем более, я стал важным свидетелем, который последним видел подполковника.
И кстати, насчет двоих красноармейцев, охранявших Воронова, мои подозрения оказались верными. Их нашли у черного входа, в виде трупов, естественно.
Вместе со старшим следователем приходил и Белов. Мне пришлось рассказать им все. В рамках возможного. Про ночную встречу с Борисовым, про сведения, полученные от Савельева, про все факты, указывающие на Борисова. В общем, то, что они и без меня уже знали из отчетов Котова.
Буквально перед моим выходом из госпиталя московская комиссия отчалила обратно в столицу. Там случилось свое ЧП. Вскрылся факт исчезновения важных бумаг у подполковника Литвина. Вот ведь неожиданность! Это я так отреагировал на новости, полученные от Белова. Именно он рассказал об усложнившемся положении Желтушного.
Никита Львович сердечно попрощался со мной, крепко обнял и велел обращаться в случае необходимости.
И вот теперь я снова возвращался в строй. Если честно, с огромной радостью. От унылых госпитальных стен у меня началась депрессия.
Как только вошли с Котовым в Управление, сразу отправились в родную оперативную комнату. Там нас ждала вторая часть группы — Карасев и Сидорчук. Оба они выглядели удрученными и, как мне показалось, сильно разочарованными в этой жизни. Предательство Борисова ударило по всем, чисто психологически.
Карасев уже привычно сидел на