Однажды вечером, сильнее обычного уверенный, что никому из британцев, за которых я отвечал, не удастся покинуть страну живым (и что они этого вряд ли заслуживают), я стоял в баре «Плантатор», недавно переименованном в клуб «Республика», потягивал джин с вермутом (тоник уже неделями не подвозили) и слушал мерный шелест вентиляторов. Завсегдатай из местных, с которым я был шапочно знаком, приветствовал меня взмахом руки; я кивнул и снова погрузился в свои мысли. Спустя миг он оказался рядом со мной.
— Извините, — сказал он, — можно вас отвлечь на минутку?
Выражение его лица было чрезвычайно комичным, а может, это мне так через пелену усталости показалось. Он терпеливо выждал, пока я перестану хохотать, и заговорил снова. Его звали Росси, и он много лет провёл в Африке, где брался за любую работу. Он был из тех англичан, которые не загорают до коричневого оттенка, а лишь до грязно-серого, глаза у него вечно слезились, веки воспалялись, больно смотреть было.
— Я к вам обращаюсь по просьбе одного человека, которому нужна ваша помощь, — сказал он наконец.
— Я помогу, чем смогу, — ответил я.
— Он тут давно живёт, в этой стране, — сказал он, — подзадержался, хочет покинуть.
— В такой ситуации оказались многие, — ответил я.
— Не совсем.
— Как его зовут? — сказал я, вытаскивая записную книжку. — Я передам в комиссию его обращение.
— В том-то и дело, — Росси придвинулся ко мне. На другом конце бара громко захохотала компания, состоявшая из огромного негра с очень чёрной, блестящей до синевы кожей — он был недавно произведён в ранг фельдмаршала, — и двух полковников, британцев, невысоких и тощих. Они смеялись в унисон с фельдмаршалом, хотя не так громко, как он, и зубы у них были не такие крупные и белые.
— Он сам хочет вам назвать своё имя, — произнёс Росси. — Я только передаю его сообщение. Он хочет увидеться с вами, поговорить с вами. Я сказал, что передам. И всё.
— Чтобы сказать нам?..
— Не вам. Не всем вам. Только вам одному. Вам одному.
Я отпил тёплой ароматной жидкости, но она застряла у меня в горле.
— Мне?
— Он меня попросил, — с нарастающим нетерпением сказал Росси, — чтобы вы к нему приехали и увиделись с ним. Это недалеко. Он хотел только с вами поговорить, ни с кем больше. Он сказал, чтобы я настоял на этом. Он сказал, чтобы вы приехали один. Он пошлёт своего слугу. Он сказал никому больше не говорить.
Я мог себе представить много причин, по которым человеку бы хотелось пообщаться с комиссией тет-а-тет, но ни одной — для разговора только со мной. Пожав плечами, я согласился. Росси, по впечатлению, тут же выбросил задание из головы, потёр красное лицо и заказал нам выпивку. Когда её принесли, мы уже обсуждали гениальный план имперских чинуш сделать молодую республику самодостаточной: ясно было, что ни хрена из этой затеи не получится.
Я тоже выбросил из головы эту просьбу — и так преуспел в том, что когда палящим безветренным днём туземный мальчуган разбудил меня, я потерялся в догадках, зачем.
— Ты вообще кто такой? Ты что в моём бунгало делаешь?
Он только смотрел на меня сверху вниз, словно тоже не представлял себе, с какой стати я перед ним нахожусь. Я перешёл на его родной язык, но тоже не добился ничего обнадёживающего. Наконец он отступил к двери, явно приглашая следовать за ним. Я так и поступил, с неприятным ощущением припоминая забытую обязанность. Он остановился снаружи, у моего «лендровера», всем видом показывая, что готов залезать в салон.
— Хорошо, — сказал я, — ну хорошо. — Я забрался на водительское сиденье. — Показывай дорогу.
От города ехать было около часа: низенькое бунгало, обшарпанное и старое, охряная дымка жаркого дня, небольшая табачная плантация, несколько пыльных голов скота. Я вылез из «лендровера», и он не поздоровался со мной, но остался стоять в тени на крыльце, совершенно неподвижно, как если б уже давно ждал там. Я приблизился к дому, и он отступил. Я вошёл, и он оказался спиной к москитной сетке, так что солнце подсвечивало фигуру сзади. Это, видимо, было осознанным выбором. Я видел, что он улыбается, странной и нетерпеливой улыбкой.
— Я долго ждал вас, — сказал он. — Я не стыжусь в этом признаться.
— Я приехал, как только смог, — ответил я.
— Понимаете ли, я ведь не мог наперёд знать, прибудете ли вы, — сказал он.
— Ваш мальчишка был весьма настойчив, — сказал я, — а до него этот Росси.
— Я имею в виду Африку. — Голос его был мягким, суховатым и беззаботным. — Здесь для этого причин с каждым годом всё меньше. Я часто размышлял. Фактически, мне кажется, и дня не прошло в этом году без таких раздумий. — Продолжая держаться спиной к подсвеченным снаружи окнам, он переместился к скрипнувшему плетёному диванчику и сел на край. — Вы хотите выпить, — произнёс он.
— Нет.
Комната была завалена бытовым мусором африканского фермера-холостяка: пустые жестянки из-под парафина, бутылки, инструменты, катушки, запчасти для двигателей. Он не глядя сунул руку за спину и заученным движением извлек бутылку.
— Я пытался рассуждать рационально, — сказал он, наливая из неё. - По мере того, как шло время и дела здесь ухудшались. Я преисполнялся уверенности, что башковитому молодому человеку тут делать нечего. И всё же я не мог знать наверняка. Не мог знать, посетит ли вас определённый импульс... откуда угодно. Я даже подумывал вам написать. Однако я понятия не имел, простимулирует вас это приехать или отвратит.
Я тоже сел. Я чувствовал холодный пот, проступающий на затылке и тыльных сторонах ладоней.
— Потом, — произнёс он, — когда я услышал о вашем приезде, я... честно говоря, испугался. Я не знал, что и думать. — Он сдул муху с ободка стакана; к напитку он не притрагивался. — Вы понимаете, тут какое дело, — продолжил он, — это противоречит правилам. Нам... мне и... нам с вами нельзя встречаться.
Наверное, он спятил, подумал я, и в то же мгновение