— Боюсь, я потерял нить беседы, — сказал я, надеясь, что это прозвучит резко. — Наверное, лучше было бы вам представиться.
— О, — протянул он, снова улыбнувшись безразличной улыбкой. — пожалуйста, оставьте этот самый трудный вопрос на потом.
Я испытал неожиданное абсурдное (насколько мне в тот момент представлялось) сочувствие этой чудаковатой развалине в облике человека, чьи глаза выдавали быстрый спокойный ум.
— Ну что ж, — отозвался я, — тогда начнём с другого, о национальности. Вы, как я понимаю, британский подданный.
— Гм, да.
— А доказательства у вас есть?
Он не ответил.
— Паспорт?
Нет.
— Военный билет? Свидетельство о рождении? Какие-нибудь другие бумаги?
Нет.
— Связи и знакомые в Британии? Родственники? Кто-нибудь, способный поручиться за вас, вытащить вас отсюда?
— Нет, — произнёс он, — никого нет. За исключением вас. Придётся вам это сделать.
— Ну, держитесь, — сказал я.
— Не понимаю, почему для меня это так важно, — сказал он, резко поднявшись и отойдя к окну. — Но я обязан. Я обязан вернуться. Я себе как представлю... умирать здесь, потом быть похороненным здесь, у меня душа в пятки уходит от ужаса. Я обязан вернуться. Хотя я и этого тоже боюсь.
Он отвернулся от окна, и в резком боковом свете позднего послеобеденного часа профиль его обрёл отчётливо знакомые черты.
— Скажите, мать и отец, ваши мать и отец, — проговорил он, — они живы?
— Нет, — ответил я. — Они умерли.
— Очень хорошо, — сказал он, — очень хорошо, — но казалось, что ему стало очень нехорошо.
— Тогда я расскажу вам мою историю.
— Да, лучше бы вам наконец обременить меня ею.
— Это долгая история.
— Неважно. — У меня возникло ощущение, что меня, подобно Синдбаду, поместили в обстоятельства, когда лучше слушать и держать при себе мнение насчёт собеседника, однако первые же слова ходячего призрака не оставили мне такого шанса.
— Меня зовут, — произнёс он, —Дэнис Уинтерсет.
За годы, имевшиеся в моём распоряжении для раздумий об этом, я пришёл к выводу, что он, скорее всего, говорил правду, и что импульс откуда-то (из предыдущей версии настоящего, из более раннего варианта этих обстоятельств) должен был оказывать давление на мою жизнь. Я выбрал министерство по делам колоний и оказался в Африке, да не просто в Африке, а в этой определённой стране: нет, никакая это была не случайность, как, стоило полагать, сказал однажды сэр Джеффри Давенант.
Долгие послеобеденные часы, там, куда я, вероятно, так или иначе прибыл бы в любом случае, я сидел и покрывался потом, слушая его повесть. Хотя, конечно, мне не сразу удалось прислушаться, слишком невероятно всё это было: встреча в Хартуме через несколько месяцев и несколькими десятками лет ранее в прошлом; Клуб за пределами систем отсчёта; аппаратура Лэста. Было похоже, что передо мною безумец, подчиняющий свои фантазии некоей непостижимой логике, бессмысленной, словно ревущий стрёкот насекомых снаружи. Я начал внимательно прислушиваться лишь после того, как стареющий плантатор, человек, возрастом превосходящий уже моего дедушку, поведал об одном своём... моём... нашем поступке детства, тайном, тривиальном и вместе с тем настолько постыдном, что даже сейчас не нахожу я в себе сил рассекретить его; и знать о том мог только Дэнис Уинтерсет.
— Итак, — произнёс он, потупясь, — итак, теперь вы мне наверняка верите. Вы меня выслушаете. Мир не таков, каким вы его мнили, но и не таков, каким мнил его я в вашем возрасте. Я расскажу вам, почему это так, и понадеюсь, что мой рассказ в череде себе подобных станет последним.
И тогда я узнал, как он очутился на дороге, ведущей к Грооте-Шууру, тем вечером в 1893-м (был он тогда, конечно, молодым человеком, двадцати трёх лет), с револьвером «Уэбли» в нагрудном кармане, тяжёлым, словно сердце; изумление и страх отягчали его так, что он буквально шатался. Тропический костюм, который он вынужденно надел, был чудовищно жарким: жилет и рубашка с жёстким воротничком, пробковый шлем, тяжеленный, словно корона. Подойдя к резиденции, он услышал устрашающий рёв львов из вольера: надо полагать, больших кошек в тот момент как раз кормили.
Дом был большой и неустроенный, видимо, совсем новый, деревья ещё не разрослись, лишённые аромата цветы — гортензия, бугенвиллея, канна — только начинали затягивать огромные пространства; несколькими десятками лет позднее, когда он в последний раз видел это здание, растительность буквально душила его в своих объятиях.
— Родс лично встретил меня у порога — так получилось, что он в тот миг как раз выходил на вечернюю прогулку, — и приветствовал, — сказал мой собеседник. — Мне кажется, больше всего в Сесиле Родсе впечатляла самая труднозаметная его черта: полное отсутствие самомнения. Был он наименее самовлюблён среди всех известных мне людей; не чужд показухи, но внутренне целостен, как только что снесённое яйцо, если прибегнуть к старой французской присказке.
«Дом в вашем распоряжении», сказал он мне. «Делайте всё, чего душа пожелает. Мы тут специально переодеваться к ужину не приучены; слишком многие гости привыкли в шортах разгуливать, сами понимаете. Кое-кто сейчас в большом зале в крикет играет. Не обращайте на них внимания».
Я мало что помню из событий того вечера. Я бродил по резиденции: огромные шкуры животных, тяжёлые тиковые балки, бронзовые канделябры. Я заглянул в библиотеку, полную специально отпечатанных и переплетённых классических трудов: Родс заказал их в книжном магазине «Хэтчардс». Все источники, на которые опирался Гиббон, когда составлял Историю упадка и разрушения Римской империи. Все до единого, по приказу Родса, были собраны здесь.
Ужин продолжался долго и в непринуждённой обстановке, присутствовали только мужчины: Родс не держал служанок. Бурное веселье и залихватские тосты по случаю успешного рейда в Матабелеленд и основания форта, новости о котором поступили лишь на той неделе; Родс во главе стола, однако, производил впечатление спокойное до меланхоличности, ибо многие его близкие товарищи участвовали в экспедиционной вылазке, и он по ним, вероятно, скучал. Я помню, как в одном эпизоде обсуждение перекинулось на Америку. Родс заметил, что если бы мы (он, конечно, говорил об Империи) не потеряли Америку, мир на земле был бы обеспечен навеки. С ним никто не спорил.
«Навеки», проговорил он. «Вечный мир».
И его бледные оматовевшие глаза