Праведная смерть была избавлением, ибо позволяла человеку покинуть нашу юдоль печали и обрести истинную жизнь — при условии, как наставляют вышеупомянутые брошюры, что он привел в порядок все свои дела, как духовные, так и мирские. Тот, кто раскаялся, принес исповедь и получил причастие, кто вернул все неправедно нажитые блага и исправил все совершенное зло, — того по совершении должных погребальных ритуалов ожидает преображение в достойного предка; он вступит в мир мертвых, продолжающий мир живых, и обратится в питательный перегной. До наших дней дошло множество средневековых преданий о том, как вернувшийся с того света покойник просит свою родню или друзей возместить зло, которое он при жизни чинил в своих владениях. Возьмем для примера историю Ги де Морэ, который умоляет Этьена упросить его брата Ансельма возместить убытки всем, кому он их причинил, на что Ансельм огрызается: «Что мне духовные дела моего братца? Пока жил, он вкушал все блага от своего имущества. Отчего же он сам не исправил все несправедливости, которые совершил? Это его дело! Лично я не намерен нести покаяние за его грехи»[67].
Усопший, кто еще при жизни выбрал себе место погребения, отрекся от нашего мира и его земных благ, заслужит праведную смерть, потому что — и это наиглавнейший пункт — он сумел разорвать цепи, приковывавшие его к земной жизни. Кларимонда в новелле Теофиля Готье восстает из могилы, потому что ее понуждает к этому любовь к Ромуальду. Это из-за него она не может по-настоящему «упокоиться». А в повести Шеридана Ле Фаню невозможность покинуть этот мир толкает Кармиллу продлевать себе жизнь убийствами других людей. В данном случае отказ от земного мира не произошел, а вампир, когда он не просто игрушка злополучной судьбы, превращается в существо разобиженное, неудовлетворенное, которое не желает подчиняться всеобщему закону, который неумолимо влечет всякого живущего к могиле.
«Смерть мудреца не застигает врасплох. Он всегда готов отойти», — говорит Жан де Лафонтен[68]. Достойной смертью считалось умереть на руках у родных и потом покоиться в компании предков, сподвижников или друзей[69] на особенном месте кладбища, например вблизи монументального распятия или изображения крестных мук. В 1077 г. Симон де Крепи де Валуа, к тому времени принявший монашество, оправдал перезахоронение своего отца такой грамотой: «Я велел поместить его тело в согласии с духом античности (more antiquorum) рядом с местом погребения моей матери, его супруги, и наших предков (predecessorum nostrum)»[70]. Ничто не могло быть хуже, чем когда покойного погребали «в диком пустынном месте», «на нечистой земле» или «в чистом поле», поскольку погребение в «освященной земле» дозволялось далеко не всегда[71]. Читатель помнит, что могилы вампиров обычно тщательно запрятывались в укромных местах — могила Кармиллы, например, находилась в приделе заброшенной часовни, а Дракула, желая перенести свою «деятельность» из Карпат в Лондон, был вынужден везти с собой ящики, наполненные землей из его могилы. Погребение в чистом поле превращало усопшего в безвестный труп, в чужака, и тогда ему грозила опасность, что ведьмы воспользуются им, чтобы творить заклятия. Так, в России один некромант вскрывал могилы безвестных покойников, и ему рекомендовалось: «…до прочтения заговора “могилу выкопать, где незнаемой мертвец, а не выняти мертвого вон. Да верхняя доска [крышка гроба] сняти и саван оправить и пронять сквозь [пронзить] саван трижды игла…”»[72] Далее он применял упомянутую иглу, чтобы насылать замышленные им злые заклинания, и она же служила материальной опорой его колдовству.
Праведной считалась смерть, которую сопровождали священные обряды, начиная с того, что усопшего обмывали и обряжали в надлежащую одежду, и заканчивая посещением могилы, за чем следовали поминальные бдения, период траура и ритуальные действия вроде тех, что совершаются и поныне: для создания в доме покоя завешивали зеркала, останавливали маятники часов, объявляли о кончине человека домашним животным, снимали с крыши одну из черепичных плиток, чтобы дать душе отлететь на небо, и пр. Затем проходили панихида и поминки с раздачей пожертвований бедным. Эти ритуалы строго пописаны, и выполнять их надлежало неукоснительно точка в точку, в противном случае имелись все основания опасаться покойного: он мог вернуться и потребовать свое.
Нам следует понимать, что по старинным поверьям душа после смерти человека еще некоторое время остается в его теле, поскольку психостазия — согласно религиозным представлениям, жизнь покойного должна быть оценена посредством взвешивания его души — в целом происходит только к сороковому дню после кончины. Отрезок времени между кончиной и погребальными обрядами считался особенно опасным, поскольку в покойном все еще теплилась некая форма жизни, и это великолепно показал Теофиль Готье в новелле «Любовь мертвой красавицы». Когда Ромуальд находит Кларимонду и видит, что она лежит мертвая в своей постели, он оглядывает ее и говорит, обращаясь к нам:
Но шла ночь, и, предчувствуя близость вечного расставания, я не смог отказать себе в последнем и горьком наслаждении запечатлеть поцелуй на мертвых губах той, которой принадлежала моя любовь. И — чудо! Легкое дыхание смешалось с моим дыханием, и губы ее ответили на мой поцелуй. Глаза открылись и слегка блеснули, она вздохнула, опустила скрещенные руки и обняла меня за шею с видом неизъяснимого восторга.
Многочисленные свидетельства (родом как из Средневековья, так и из наших дней) о странных посмертных проявлениях — о покойниках, которые заговорили, порывались уйти, меняли положение