Маг замер столбом, подчиняясь артефакту и ожидая приказа господина. Отдышавшись, Консо велел:
- Сделай вид, что сковал меня магией, но на самом деле не применяй заклинания. Когда все маги уснут, активируй амулет, выпускающий за щит, и забудь о том, что видел меня и что сделал. Веди себя естественно, чтобы никто ничего не заподозрил.
Маг механически кивнул и ровным шагом двинулся к лагерю. Консо, старательно пряча радостно блестящие глаза, шёл следом. Главное, не выдать себя до подходящего момента. А то кто знает его собратьев по несчастью? Вдруг они успели
раскаяться в деяниях храма и готовы на всё, лишь бы вымолить прощения у нового императора?
Однако тревожился Консо напрасно. До него никому не было дела, и после трапезы лагерь стал готовиться ко сну. Когда костёр прогорел и лишь угли мрачно мерцали среди чёрных стволов деревьев, подвластный амулету маг поднялся со своего места, поводил руками около магического заслона и замер. Не смыкавший глаз Консо понял, что его время пришло, крадучись скользнул мимо спящих людей и осторожно шагнул в едва мерцающее ослабленное заклинание. Оглянулся. Убедившись, что никто не заметил его побега, и рванул во тьму леса.
Несколько дней Консо пробирался через самую чащобу, чтобы сбить возможных ищеек со следа. В ход пошёл шнурок одной из рубах, который должен был создать видимость, что беглец двинулся в другую сторону. Затем заплатка с колена, образовавшая за спиной непролазный бурелом. Потом что-то ещё – Консо слишком жаждал свободы, чтобы экономить на хитрых артефактах.
Охотник из него был так себе, и к вечеру второго дня мужчина стал мучиться от голода. Весна в лесу ощущалась слабо, только пахло едва заметно прелью и то и дело проваливался под ногами набрякший водой наст. Кое-где краснели ягоды рябины, не склёванные ещё птицами, но, пожевав их разок и помучившись болью в животе, Консо решил больше не рисковать. Может то была и вовсе не рябина, только он сам об этом не знал? Об охоте и речи не шло: единственной дичью, на которую он умел охотиться, была уже зажаренная оленина.
К вечеру третьего дня Консо вышел к селению в пять домов. Голова кружилась от голода, а перед глазами то и дело разбегались чёрные круги. Всё это время вместо воды ему приходилось есть снег, что могло привести к болезни, но жаркая баня мгновенно выгнала бы хворь из тела.
Навстречу ему тоскливо гавкнул пёс и тут же спрятался под крыльцо, точно изумившись собственной храбрости. Из окон выглянули бледные истощённые лица. Селение точно умирало, и появление чужака помешало этой бесконечной агонии. В другое время Консо насторожился бы, но сейчас он слишком устал, чтобы задумываться о странном поведении людей. Да и бояться он давно уже разучился.
- Проходи мимо, странник, - крикнула ему издалека женщина. Хоть она и вышла на крыльцо, но едва держалась на ногах. – У нас по домам ходит жёлтая лихорадка. Половину уже унесла, другую половину в постели уложила. И тебя не минует, если не побережёшься.
- Нерождённый меня не оставит, - отмахнулся усталый беглец. – Я три дня через лес брёл и в сугробе ночевал. Мне бы в баньку да выспаться – и здоровее человека не будет. Да ещё кусок хлеба попрошу – не больше.
- Нерождённого мы и сами о милости молили, да, видно разгневался он на нас за то, что против императорской власти пошли, и здоровья не даровал. Бабка-знахарка от нас отвернулась, а выгнать сами лихорадку мы не сумели.
- Так пустишь меня или нет? – рассердился на долгие разговоры женщины Консо. Ему было всё равно на её страдания, пока он сам не находился в тепле, сытости и уюте.
- Ну, воля твоя. Ступай в зелёные ворота, - словно устав, позволила женщина. – Дрова найдёшь, об баньку только не споткнись. Уж не взыщи, но ухаживать за тобой некому – почти все полегли. А хлеба я тебе принесу.
Консо впервые с момента побега вздохнул с облегчением. Здесь люди жили обычной жизнью: заботились о близких, болели, умирали… И даже смерть в этом рухнувшем мире, в тёмной бане казалась бывшему шпиону привлекательнее вечного бега из ниоткуда в никуда.
Хлеб женщина действительно скоро принесла. Сунула ему в щель двери, точно дикому зверю, буркнула что-то нелюбезное и скрылась в своей избе. Консо не обратил внимания на отсутствие гостеприимства. Он не желал больше тратить своё время на нечто умозрительное, поэтому торопливо принялся за нехитрое угощение. Затем напился воды из стоявшего на лавке в предбаннике ведра и повалился спать, забыв, как мечтал попарить своё промёрзшее и утомлённое тело. Эта покосившаяся от времени баня с застоявшимся запахом сырости казалась ему императорскими покоями.
Проснуться наутро оказалось непросто, а заставить себя встать с жёсткой лавки – и того сложнее. Консо не сразу понял, что тяжёлое хриплое дыхание и сухой кашель принадлежат именно ему, а не хозяйке его приюта, принёсшей очередной кусок хлеба незваному гостю.
Лихорадке хватило одной ночи, чтобы подобраться к нему, и никакая вера в Нерождённого не помогла.
Пару дней Консо ещё пытался сопротивляться болезни, с трудом заставлял себя двигаться и с трудом жевать то, что выдавала ему нелюбезная хозяйка. Заглядывали и другие жители селения, которые сумели вырваться из цепких когтей болезни, покачивали головами и цокали языками. Но их сочувствующие взгляды лишали последней веры и давали понять – бесполезно бороться, всё уже решено свыше.
На четвёртое утро беглец не встал. Он метался в бреду, выкрикивал невнятные фразы, и жители села боялись даже приближаться к баньке, которую он занимал. Только хозяйка, ругаясь грязными словами и замотав лицо тряпками так, что только одни глаза торчали, трижды в день притаскивала ему ведро колодезной воды. От еды незваный постоялец отказывался.
На шестой день вечером в село пришли маги. Люди, уставшие молить о помощи Нерождённого, обрадовались им и вытолкнули нескольких выздоровевших девок с хлебом-солью. Маги благодарно приняли угощение и сразу же принялись за дело, едва узнали о болезни. Они использовали не только отвары и припарки, но и волшебство, благодаря которому многие пошли на поправку. Все, кто стоял на ногах, изо всех сил помогали им. Лишь спустя пару дней кто-то вспомнил об одержимом чужаке.
Маги без страха вошли в баню и сразу поняли, что опоздали. Тело лежало на голых досках