Андре Шенье, члена командорского совета "Консаты", отпевали в Архикафедральном соборе Састины. Стены до конца побелить не успели. Но запах свежей побелки мешался с ароматами ладана, воска и цветов. Цветы были везде.Охапками украшали стены, ковром лежали под ногами, обрамляли временный алтарь и деревянное, грубо раскрашенное распятие. Голову кружили запахи ноготков, бессмертников, цикоры и кипрея. Метался вместе с ветром, влетающим в дыры стрельчатых окон, задувающим золотые лезвия свеч.
Ведьма стояла в свите Юргена, но с краю, поближе к колонне, чтобы было за что ухватиться, если нахлынет внезапная тошнота. Здесь было и не так жарко от толпы и свеч.
По обычаю Агле сейчас обязана была голосить, рвать на себе волосы, кидаться на гроб, показывая всем, что она любящая жена. То есть, вдова. Но из уважения к Шенье не собиралась лицемерить. Вполне достаточно, что о ее браке знает Рошаль. Другим не нужно.
Задумавшись, она не заметила, что призрак Шенье встал рядом. Просто сквозняк вдруг стал чуть холоднее.
— Я не мог уйти не попрощавшись, — просто сказал он. Помолчал, улыбнулся: — И не мог пропустить свои похороны. Красиво, лешак побери! Но на мой вкус, так слишком пышно.
— Похороны не для мертвых — для живых, — повернула к нему голову Агле. — Чтобы хоть как-то искупить свою вину.
Рука Андре невесомо накрыла ее руку:
— Скажи ему, князю: ничего искупать не надо. Я ни о чем не жалею. И все равно пошел бы туда с ним. Что они сделают с телом? — спросил деловито.
— Рошаль сказал, что забальзамирует после отпевания. Повезут сначала в Ауле, а оттуда на паровом фрегате «Рюбецаль» на родину, в Марлезон, похоронить в родовом склепе.
— Каннуокская техника бальзамирования потрясающая, тебе бы напроситься к Рошалю в помощники. Как для лекаря, было бы очень интересно. Но в твоем положении... — Шенье скользнул по стройной фигуре Агле взглядом. — Не стоит, пожалуй. Он Юргена?
Ведьма кивнула.
— Счастливец, — ухмыльнулся Шенье. — Скажи ему еще, что он мне как брат. Всегда. Даже там.
Он посмотрел в верхний угол за алтарем.
— И пусть осторожнее будет на своей холерной коронации. А ты... ты очень красивая.
Еще раз легонько сжал руку Агле там, где должен был находиться брачный браслет. И пропал.
Невзирая на укоризненные взгляды, она протолкалась к выходу. Спустилась к мосту и стала смотреть на серую сморщенную воду. Сегодня предстоял еще прием у нового бургомистра. А послезавтра — коронация. Господи, как Юрген это выдержит?
В Састину уже съезжались с верноподданническими чувствами и выражением почтения ближайшие князья и бароны с чадами и домочадцами. Как кровь проливать — так ни одного из них не было…
Тянулись в столицу возы с бочонками вина и корзинами снеди. Руины укрывали коврами и стягами. Из уцелевших сундуков извлекались лучшие одежды.
Интересно, что Андре имел ввиду, говоря, что князю на коронации следует быть осторожным? Предупреждал о чем-то конкретном? Или вообще о незавидной участи короля?
Сердце Агле молчало. Голоса из гримуара — тоже.
Она швырнула с размаху камешек, проследила, как тот «печет блинчики» на воде. И кинула за ним следующий. Камешек подпрыгивал, и в поднятых им брызгах сверкнуло солнце.
[1] Дормиторий — общая монастырская спальня.
Глава 30
1492 год, июль. Састина
День прошел в суете и вечер наступил неожиданно. А с ним и час коронации. Шествие медленно всползало на Золотую Горку между старыми липами и тополями, дающими густую тень. Иначе пережить летний зной даже в это время было бы тяжко. Шпили ратуши и Архикафедрального собора золотило солнце, заходя за спинами, стреляло зайчиками по глазам. А спереди над горкой разворачивались, тяжело повисали над городом грозовые тучи, сизые и лиловые, тянули к земле серые щупальца дождя, завывал ветер, несло пыль, обломки веток и сухие листья.
Агле только надеялась, они войдут в собор до грозы. Она ехала в торжественной процессия едва ли не за спиной Юргена, рядом с Рошалем, не на забубенном коньке, а на высокой белой кобыле, по крупу которой тянулся голубой с серебряной вышивкой плащ.
Та самая кучерявая девчонка, что в детстве носилась без седла и стремян, обхватив конские бока ногами.
Ведьма сейчас словно светилась вся нежно-розовым, и мужчины выворачивали головы в ее сторону. Она спросила об этом голоса из гримуара, но те только смеялись.
Агле поймала глазами спину князя: он был в доспехах, при оружии, тяжелый от золотой вышивки плащ коробом стоял за спиной, спускаясь на круп фриза с гладкой, как черный атлас, шерстью.
Ведьма мельком подумала, почему кони не чураются оборотней, не шарахаются от князя, от нее. И поняла, что те, верно чувствуют разницу между звериным у человека внутри и зверским. Она обвела глазами свиту и толпу по сторонам, в которую щедрыми руками бросали на перекрестках медь, и нищие бились за каждую монетку, едва не попадая коням под ноги.
Свита была пышной: меха, паволоки, алтабасы, натертое железо броней.
— Пиетет, — словно услышав мысли Агле, наклонился к ней законник. — Чтобы каждую мелочь запомнили и детям и внукам пересказали, что были причастны к чему-то важному.
Поймал летящий из толпы цветок, сунул за ухо.
К ним, раздвинув широкой грудью верхового толпу, присоединился знаменосец Юргена Береш. Сказал ехидно:
— Я бы корону спиртом протер, Анри, а то после Гната может быть заразной!
— Язык себе протри, — отбоярился Рошаль, и лицо, словно выточенное из мореного дуба, вдруг треснуло широкой искренней улыбкой. Отмахнувшись от барона, он вполголоса сказал Агле — все равно за шумом мало бы кто услышал:
— После коронации король обязан принимать просителей. Выполнять любое их желание. В рамках разумного, конечно. Ты не пропусти, попроси его стать восприемником для твоего сына.
— А если родится девочка? — ведьма качнула высокой прической.
— Не пропусти все равно.
Они проехали еще немного, кони в давке шли почти шагом, стражники теснили толпу по сторонам шествия — во благо самой толпы, чтобы не попала под копыта. Шелестели, хлопали знамена, ревели рога. Ветер разгулялся не на шутку, и Агле прикрылась меховым широким рукавом, чтобы пыль не попала в глаза.
— Но там же половина Састины построится в очередь или даже вся!
— Ну, — Рошаль пожал плечами, звякнула укрытая под жупоном кольчуга. — Многие дела мы вполне