Но ведьма не замечала этого. Тяжко дыша, сопя, приподнимала тяжелое тело, подтягивала ткань. И наконец справилась, стянула рубашку узлом у Ужа на спине, остановив кровь.
Серенький котик вился вокруг, толкался под руки, точно на что-то намекая, но Агле было не до него. И заклинания не выходили из пересохшего горла.
Она наклонилась к колодцу, чтобы набрать воды, напоить Ужа и самой напиться, но из давно не чищенных глубин пахнуло гнилью. И тихий хохот раздался за спиной.
Агле сторожко обернулась. Перед ней была распахнутая дверь в их с дедом Романом хату, темную, как могила.
Ведьма вдруг пришла в ужас, а не сочит ли из тьмы дед, мощи, изглоданные мышами и муравьями. При жизни он никогда не вредил внучке, но... У нее подогнулись колени. И липкий пот полз по телу.
Тягуче, отвратительно заскрипел вдруг ставень. Он висел на одной петле. Хотя настали сумерки, Агле ясно видела и эту петлю, и чешуйки облезшей краски на дощечках ставни. И огромного филина с желтыми светящимися глазами, что качался на створке, вызывая этот тягучий скрип. Его железные когти впились в старое дерево, из-под них брызгали мелкие щепочки и труха.
— Пошел... прочь! Тебя нет!
Филин захохотал, заухал и сказал вполне членораздельно:
— Ну, попроси его уже наконец, чтобы вернул твою рубашку. И пусть ответит трижды: "Сперва выйди за меня!"
— Нет!
— Ну почему? — недоуменно спросила птица.
— Он кровью истечет! Я не для того его спасала в замке от химеры, ему отдаваясь, не для того Навьи врата его войску открывала. И сына зачала не для того. Любит он Майку — пусть будет с ней! А я от него дитя рожу. Мне больше не надо!
Котик снова толкнул Агле под колени. Она обернулась, хотя от острого чувства, что филин может напасть со спины, волоски дыбом вставали на затылке. Юрген сидел на земле — в человеческом облике, комкая подол ведьминой камизы, до того перетягивавшей ему грудь.
И зеленые пронзительные глаза, казалось, могли прожечь в Агле дыру. Он... все слышал.
— Проснись уже! Домой поехали спать! — ведьма всплыла на голос Рошаля. Оказалось, она до сих пор стоит на крыльце Архикафедрального собора, но уже наступила ночь. Дует прохладный ветер. И городские огни горят, выжимая слезы на глаза.
— А Юрген?
— Уехал. На пир. Кстати, и мне туда нужно. А вот тебе и дитю — спать.
Рошаль криво ухмыльнулся и обнял ведьму за стан, потянув за собой.
С оглашением Майка и Береш медлить не стали. Или боялись, что король передумает, или что вернется граф Витольд Ауле и Рушенец. "И тогда ховайся в бульбу", — выразилась долговязая странно.
Она даже платье себе сшить не успела. Напялила то, в котором высказала свою просьбу королю. В этот раз Агле была одета не в пример красивее.
Сивый Неля мотал головой, вместе с длинной гривой качались, сыпались на брусчатку васильки, ромашки и дикая гвоздика. Не в лад звякали колокольчики на сбруе. Сбоку от барона ползла, грохоча по выбоинам, карета. Агле подскакивала на подушечках напротив бледно-зеленой Майки, клятвенно обещая себе больше не садиться ни в какие рыдваны, даже белоснежные и в золотых завитках. Оно спокойнее — на своих двоих. И для здоровья полезнее.
Трепетали стяги, еще не снятые после коронации. Горожане пялились на карету и всадников, бросали в кортеж цветы и дрались из-за пригоршни брошенных под ноги в ответ медяков. Стражники в гербовых — с крестом и молодиком — жупонах Састины теснили толпу, и та лезла выше: на деревья, кровли, фигурные балкончики и фонари.
— Приехали! — Нель сам опустил подножку и принял суженую на руки. Ведьма выбралась сама.
Если бы не слезные просьбы Майки, ее бы вообще тут не было.
— А Юрген здесь? — Барон крутанул головой. С невестой на руках это было неудобно: долговязая отчаянно вертелась, и серебряный рог «кораблика» то больно тыкался жениху в плечо, то норовил выбить глаз.
Тут как раз по навесному мосту от Твержи продробила кавалькада под лилово-белой хоругвью, король спешился, бросив повод стремянному. Охрана, оттеснив молодых, прошлась по нефам и заняла выходы. Служка кинулся разжигать лампаду перед аналоем.
Шумя, переговариваясь, расселись прихожане. Явился из ризницы молоденький священник в золотом облачении — тот самый, что отпевал Шенье. Старым пьяницей поволоклась служба.
Дрожала в воздухе золотая пыль, курился ладан перед образами. Детский голосишко тянул на хорах высокие ноты. Священник, запинаясь на трудных местных словесах, оглашал будущий брак.
Агле первой заметила, как Юрген ушел из-под хоругви за колонны. Как комкает ворот, царапая ладонь жестким золотом шитья. Как глядит на Майку болезненно-пьяными глазами. Ведьма знала: никого больше не существовует для него сейчас, лишь это осиянное видение с тяжелым молодиком-«корабликом» на рыжих волосах, гнущим тоненькую шею.
И луч, трогающий прикрытое кисеей худенькое плечо, и в ложбинке грудей серебряный крестик с желтой капелькой янтаря. И стиснутые руки. И опущенные глаза за ресницами, на которых повисли слезинки.
Он крикнул бы: «Майка, Маюшка!» Заслонил, увел на свет, и никогда не отпускал от себя. И никогда не увидел бы на тонком запястье чужой янтарный браслет.
Шаг назад, еще шаг. Боковой придел, стрельчатые двери наружу, в пыльный палисадник. Агле выскочила следом.
Князь присел на пыльное крыльцо с травой, прорастающей между серыми щербатыми ступеньками.
Ведьма сунула ему надушенный платок. Король отшатнулся, сжав тряпочку в кулаке.
— Ты… кто?
— Агле, мой господин. Душно в соборе.
Она отобрала у подбежавшего слуги жбан с вином:
— Пейте, господин. Нужно.
Юрген опростал посудину, отшвырнул. Замотал головой, точно медведь, отгоняющий пчел, волосы сыпанули на глаза.
— Вам бы поспать сейчас, найяснейший король.
— С тобой?
— Если то будет вам угодно.
Ведьма чувствовала, что ходит по грани, но не могла остановиться. Пусть ударит, пусть даже убьет — просияли бы вновь его глаза весенней зеленью.
Он скривил рот:
— Агле, хватит. Я знаю, что ты меня любишь. Может быть, одна только и любишь.
Ведьма горячей ладонью прикрыла князю рот. Он поцеловал ладонь. И бережно отстранил.
— Я еще не сказал тебе спасибо за