— Пожалуйста, — прошептал он вдруг, и в этом шепоте было столько отчаяния, что у меня кольнуло в груди. — Пожалуйста, просто помолчи немного. Мы почти приехали.
— Куда? — я попыталась сесть ровнее, но голова закружилась, и я снова откинулась на спинку.
— Туда, где ты сможешь мне помочь.
Машина свернула, и свет фонарей стал ярче, ровнее. Больничный двор. Я узнала эти раздвижные двери приемного покоя, эти скамейки с сигаретами под навесом. Он привез меня в больницу.
— Зачем? — прошептала я, но он уже выходил из машины, обошел ее и открыл мою дверцу.
— Выходи.
Я не двигалась. Страх, который отступил было перед лицом его отчаяния, снова скрутил внутренности. Я не знала, что он сделает, если я откажусь. Но он не стал меня уговаривать. Просто взял за руку — жестко, но не больно — и потянул за собой.
Холл больницы оказался вовсе не пустым. Напротив, тут царило нервное оживление, которое бывает в часы посещений. Скамеек не хватало, люди стояли, прижимаясь к стенам, сжимая в руках пакеты с фруктами и яркие, нелепые в этом казенном месте, воздушные шары. Пахло цветами, чужими духами и въевшимся в стены запахом хлорки и лекарств. Кто-то плакал, прижавшись плечом к плечу родственника, кто-то нервно смеялся, пытаясь разрядить тяжелую тишину. Мимо нас, не глядя, прошла медсестра с капельницей наперевес, и толпа расступилась перед ней, как вода перед кораблем, и сомкнулась снова.
Я дернулась. Инстинкт закричать, позвать на помощь проснулся во мне с утроенной силой при виде стольких людей. Вдохнуть побольше воздуха, заорать «Помогите!», и толпа, эти десятки свидетелей, не дадут ему...
Его пальцы сжали мое запястье стальным обручем. Я вскрикнула от боли, но звук получился сдавленным, жалким писком, утонувшим в общем гуле голосов. Я подняла на него глаза, готовая вырваться, ударить, укусить, сделать что угодно, но его взгляд остановил меня.
В нем не было злобы или угрозы. Не было даже той холодной решимости, которую я видела в машине. Там была бездна. Черная, бездонная яма, на дне которой, как маленький, угасающий огонек, теплилась надежда. Я смотрела в эту бездну и видела в ней свое отражение. Перепуганную женщину, которая пытается спасти себя, в то время как он пытается спасти кого-то дорогого. И на секунду, на одну бесконечную секунду, его отчаяние стало моим. Я почувствовала его кожей, вдохнула, как этот больничный воздух, и поняла, что не смогу закричать.
— Ты знаешь, что это из-за джинна, — сказал он почти спокойно, пока мы шли через этот людской водоворот, и никто, абсолютно никто не обращал на нас внимания. У каждого здесь было свое горе, своя битва, и чужая женщина с бледным лицом, которую ведет за руку небритый мужчина, была всего лишь еще одной тенью в этом царстве боли.
Охранник, пожилой, с усталыми глазами, скользнул по нам равнодушным взглядом и снова уставился в монитор. Для него мы были просто еще одной парой. Отец и дочь, муж и жена, брат и сестра. Те, кто пришел к своему больному и уходит ни с чем.
— Я знаю, что он у тебя живет. Я видел видео. Не надо врать, что это монтаж.
Я молчала. Мы поднялись на лифте на четвертый этаж, прошли по длинному коридору, пахнущему хлоркой и лекарствами. Здесь было тише. Только шарканье тапочек, только приглушенный плач из-за закрытых дверей. Он вел меня за руку, не оборачиваясь, и в его спине, в напряженных плечах было столько сосредоточенной, почти безумной решимости, что я не решалась вырваться. Знала, что это бесполезно. Человек, который готов на все, не остановится ни перед чем. Даже перед моим криком в переполненном холле.
Он остановился у двери палаты. Дернул ручку, пропустил меня вперед и закрыл дверь за нами.
Внутри было тихо. Только пикал монитор у кровати, отсчитывая удары сердца, и капала капельница. На кровати под тонким одеялом лежал мальчик. Лет десяти, не больше. Худой, бледный, с темными кругами под глазами и потрескавшимися губами. Его лицо было похоже на лицо мужчины. Тот же разрез глаз, та же линия подбородка.
— Сын, — сказал мужчина, и голос его дрогнул. — Его зовут Сережа. Он болен. Очень болен. Доктора сказали... — он запнулся, сглотнул, — сказали, что ничего не могут сделать.
Я смотрела на мальчика, и внутри у меня все сжималось. Я вспомнила Алису в музыкальной школе, ее косички, ее скрипку, ее веру в чудеса.
— Загадай желание, — сказал мужчина. Теперь он стоял передо мной, загораживая свет, и в его глазах горел огонь, который я видела в машине. — Загадай, чтобы он выздоровел.
Я отшатнулась.
— Я не могу.
— Можешь! — он схватил меня за плечи, встряхнул. — У тебя есть джинн! Я видел, что он делает! Он может все! Загадай, чтобы Сережа встал с этой кровати! Чтобы снова стал здоровым! Чтобы он...
— Я не могу! — я вырвалась, отступила к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Вы не понимаете. Магия так не работает.
— Как не работает? — его лицо исказилось. — Он же джинн! Он исполняет желания! А джинны могут все! Я читал об этом. Да, всегда есть цена. Я заплачу!
— Исполняет, — я заставила себя говорить спокойно, хотя внутри все дрожало. — Но желание должно быть искренним и эгоистичным. Я должна хотеть чего-то для себя всем сердцем. А спасти вашего сына... — я посмотрела на мальчика, на его бледное лицо, на тонкие руки поверх одеяла, — это не мое желание. Это ваше.
Он смотрел на меня, и в его глазах медленно угасал тот безумный огонь, сменяясь чем-то другим. Отчаянием. Чистым, голым, беспомощным отчаянием.
— Ты не хочешь, — сказал он глухо. — Ты просто не хочешь тратить желание на чужого ребенка.
— Дело не в том, хочу я или нет! — воскликнула я, чувствуя, как в голосе прорезаются злые, отчаянные нотки. — Я не могу заставить себя желать этого! Понимаете? Не могу! Желание не кран, который можно открыть и закрыть по команде. Оно или есть, или его нет. А у меня его нет. Потому что... — я замолчала, потому что говорить дальше было жестоко.
Он отвернулся. Подошел к кровати, опустился на стул, взял сына за руку. Его плечи дрожали.
— Четыре года, — сказал