— Ты не понимаешь, — голос мой звучал глухо, чужим. Я не узнавал его. — Если с ней что-то случится… я…
Я не договорил. Потому что сам не знал, что хотел сказать. Не смогу? Не прощу? Или то, что пришло мне в голову сейчас, было страшнее любого наказания: я не хочу снова остаться один. Не после того, как узнал, каково это — быть среди живых.
— Сможешь, — перебил Максим. Он говорил тем тоном, каким, наверное, успокаивал свидетелей и жертв. Спокойно, твердо, без тени сомнения. — Сможешь, потому что она жива. Потому что он не стал бы ее убивать. Ему нужно что-то другое. А значит, у нас есть время.
Я смотрел на него. В его словах была логика, которой я не мог возразить. Если бы этот человек хотел убить, он сделал бы это там, в туалете. Не стал бы возиться с бессознательным телом, тащить через окно, рисковать. Значит, ему нужно что-то другое.
— И мы используем это время, — закончил Максим. — С умом.
Я опустил руку. Сила, уже готовая выплеснуться наружу, медленно, неохотно ушла обратно, в те глубины, откуда я ее достал. Воздух в комнате перестал дрожать. Света, стоявшая в дверях, выдохнула — я даже не заметил, что она задержала дыхание.
— Света, — Максим повернулся к ней. — Ты знаешь, что это за здание? Куда ведет эта лестница? Откуда можно было попасть в вентиляцию?
Света сглотнула. Ее лицо было белым как полотно, руки тряслись, но она взяла себя в руки. Я видел, как она пересиливает страх ради нас. Эта женщина была сильнее, чем казалась.
— Там… там внутренний двор, — голос ее дрожал, но слова были четкими. — И выход на старую пожарную лестницу. Она ведет в переулок… за домом. Я думала, ее заварили еще в прошлом году, но…
— Значит, нет, — Максим уже доставал телефон, набирал номер. — Так, слушайте меня. Света, остаешься здесь, на случай если она вернется или позвонит. Камиль…
Он посмотрел на меня. В его взгляде было то, что я редко видел в глазах смертных: не страх перед моей силой, не желание ее использовать, а… уважение. Равного к равному.
— Ты говорил, что чувствуешь его желание. Оно все еще здесь?
Я закрыл глаза.
Там, в глубине, за слоями городского шума, за чужими мыслями, чужими желаниями, чужими страхами, было оно. Тяжелое, плотное, как ртуть. Оно уходило, растворялось в темноте, уносясь вместе с машиной, которая увозила Варвару.
Но я чувствовал его. Я вцепился в него, как в канат, и не отпускал.
— Да, — сказал я, открывая глаза. — Оно… уходит. Но я могу его удержать. Ненадолго.
— Тогда вперед, — Максим уже бежал к выходу. Я двинулся за ним, не чувствуя ног. — Ты чувствуешь направление и говоришь мне. Я за руль.
Мы вылетели на улицу. Серебристое Рено исчезло, но я не смотрел по сторонам. Я смотрел внутрь себя, туда, где горел чужой маяк. Тяжелое, отчаянное, почти безумное желание, которое вело меня за собой, как нить Ариадны.
Я стоял посреди тротуара, не видя прохожих, не слыша города. Только эта нить. Только она.
— Туда, — сказал я, поворачивая голову на запад. — К центру.
Максим уже заводил машину. Я сел рядом, даже не открывая дверь. Просто оказался на пассажирском сиденье, потому что не было времени на такие мелочи.
— Держись, — бросил Максим, вдавливая педаль газа в пол.
Мы рванули с места. Машина взвизгнула шинами, влетая в поток, но я не чувствовал скорости. Я чувствовал только нить. Она тянулась куда-то вперед, в огни ночного города, становясь то ярче, то тусклее, но не обрывалась. Пока не обрывалась.
— Он везет ее куда-то на запад, — сказал я, не открывая глаз. — Сейчас… сейчас он на Садовом. Нет, свернул. Теперь на набережную.
— Откуда ты знаешь? — Максим крутил руль, вписываясь в повороты, которые я подсказывал.
— Я чувствую его желание. Оно… очень сильное. Искреннее. Такое, которое я не могу просто так отбросить.
— Какое? — Максим бросил на меня быстрый взгляд. — Что он хочет?
Я молчал несколько секунд, пытаясь разобрать то, что было скрыто за плотной, почти осязаемой стеной чужой воли.
— Не знаю, — признался я. Это было унизительно — не знать. — Но это не деньги. Не власть. Не месть. Это… — я запнулся, подбирая слово. — Это как крик. Как человек, который кричит в пустоте, потому что больше нечем дышать.
Максим ничего не сказал. Только сжал руль так, что побелели костяшки.
Мы неслись по ночной Москве, и я впервые за четыре тысячи лет молился. Не богам, которых давно развенчал. Не силам, которые сам когда-то олицетворял. Просто… в пустоту. Чтобы мы успели. Чтобы она была жива. Чтобы я не опоздал снова.
Потому что если с Варварой что-то случится, я не знал, что буду делать. Я, проживший четыре тысячи лет, повидавший империи, рождающиеся и умирающие, не знал, как жить дальше, если ее не станет.
Это было страшно. Страшнее, чем проклятие. Страшнее, чем вечность в шкатулке.
Но это было по-настоящему.
И, наверное, в этом и заключалось то, что люди называют жизнью.
Глава 15
Сознание возвращалось медленно, с неохотой, будто я всплывала со дна глубокого, темного озера. Сначала появились звуки: мерный гул двигателя, шелест шин по мокрому асфальту, чье-то тяжелое, прерывистое дыхание рядом. Потом запахи: бензин, старая обивка, чужой пот и еще что-то лекарственное, больничное, въевшееся в поролон сидений.
Я открыла глаза.
Серая ткань сиденья передо мной. Мелькание фонарей за стеклом. И мужской профиль справа, освещенный редкими вспышками уличных огней. Небритая щетина, глубокие тени под глазами, сжатые челюсти. Он смотрел на дорогу, но я чувствовала, что он знает, что я очнулась.
— Не дергайся, — голос хриплый, сорванный, будто он не спал несколько суток. — Я не сделаю тебе больно.
Я хотела ответить, но язык был ватным, непослушным. Во рту пересохло, голова гудела, как после тяжелого похмелья. Я попыталась пошевелить руками. Запястья были свободны, никаких веревок или наручников. Он даже не связал меня.
— Кто вы? — выдавила я наконец. Голос прозвучал чужим, слабым.
Мужчина не ответил. Только сильнее сжал руль, и я заметила, как дрожат его пальцы. Он боялся. Не меня. Он боялся чего-то другого, большего,