Из-за двери послышался долгий, страдальческий вздох.
– Опять? Мы уже проходили это утром. Говорил, повторял, втолковывал. Слушать, видимо, не входит в список твоих сильных сторон. Я. Джинн. Дух, заключённый в артефакт. Раб шкатулки. Сущность, обречённая исполнять желания каждого, кто разбудит меня! Какие еще нужны разъяснения? Может, на пальцах показать? Или спеть?
Он почти выкрикивал последние слова, и в его голосе впервые прорвалось чистое, незамутнённое раздражение.
– В смысле раб шкатулки? Причем тут шкатулка?
– Живу я в ней!
– А! Понятно! Что, не хватило на первоначальный взнос по ипотеке?
Палец дрожал, скользя по стеклу, пока я пыталась найти в мессенджере Светку. «Свет, вызывай ко мне полицию, срочно, это не шутка» – я печатала с такой скоростью, что буквы сливались в кашу. Еще секунда, еще одно слово…
И тут прямо из матового стекла двери медленно, будто сквозь густой мед, проступили черты лица. Сначала лоб, потом недовольные брови, затем острый нос и, наконец, глаза. Голова незнакомца висела в двери, словно та была не деревянной преградой, а лишь дымкой. Его взгляд упал на экран моего телефона.
– Тогда ипотек не было! – процедил он, и его голос снова звенел раздражением. – Но ты, я смотрю, решила продолжить славную традицию вызывать стражей порядка. Опять.
Я вскрикнула, и телефон выскользнул из пальцев, звенко ударившись о кафель и укатившись под ванну. Утенок, казалось, злорадно подпрыгнул на месте.
– В-вы… сквозь дверь… – выдавила я, отходя к унитазу.
Голова вздохнула, и дверь под ней слегка заколебалась, будто вода.
– Да, сквозь дверь. И через стены тоже могу. И через потолок. Это, знаешь ли, базовый навык.
Мой мозг, который до этого героически цеплялся за обрывки логики, наконец-то сдался. Злобная ухмылка утёнка расплылась, превратившись в цветной круг. Звук его голоса стал отдалённым, как из туннеля.
Последнее, что я увидела перед тем, как мир поплыл и резко наклонился в сторону – это его саркастически приподнятую бровь, тонущую в фактуре дерева.
И все. Пол приветливо устремился мне навстречу.
* * *
Судя по всему, я ударилась затылком о раковину, но не слишком сильно. Из последствий только звон в ушах, да темнота, проплывшая перед глазами яркими пятнами.
Сознание возвращалось обрывками. Первой мыслью было: «Отлично. Обморок. Как в дурном сериале». Второй — острая, жгучая стыдливость. Варвара Михайловна, которую хвалят за самообладание, валяется в ванной без чувств из-за… чего, собственно?
Потом всплыл обрывок диалога. Голова. В двери. Голова, просунувшаяся сквозь массивное деревянное полотно, будто сквозь масло.
Хорошо! Мне уже не стыдно! Тут любой бы в обморок свалился!
Так. А где я? Это точно не кафель! Я осторожно приоткрыла один глаз. Надо мной нависал потолок, знакомый до каждой трещинки в штукатурке. Так, понятно! Диван в гостиной. На лбу что-то холодное и влажное.
Я медленно повернула голову и увидела низко склонившееся надо мной лицо. То самое. Но уже не на двери, а в самой что ни на есть материальной, осязаемой форме. В его длинных пальцах была намоченная под краном моя же банная варежка, которой он с отсутствующим видом вытирал мне лоб.
– Жива? – спросил он, не поворачиваясь.
Я приподнялась на локте. Компресс соскользнул на подушку. Голова была тяжёлой и пустой, но паника отступила, сменившись глухой, всепоглощающей усталостью. Сюрреалистичность ситуации достигла такого накала, что мозг просто перестал с ней бороться.
– Значит, это правда, – прошептала я, глядя на свои босые ноги. – Всё это.
– Бинго, – сухо подтвердил он. – Можешь вписать своё имя в анналы истории рядом с прочими невезучими обладателями. Только, пожалуйста, без новых обмороков. У меня сегодня и так насыщенный день: вернуться из участка, поспорить с хозяйкой, стать свидетелем синкопе. Я мечтаю хотя бы о десяти минутах тишины и покоя. О, смотри-ка! – он внезапно оживился и указал пальцем на непонятно откуда взявшегося утёнка, валявшегося у моих ног. – Даже он воспринял новость без эксцессов.
Я посмотрела на утёнка. Он лежал на боку, и его злобная ухмылка теперь казалась не издевательской, а солидарной. Мол, понимаю, сестра, понимаю.
И почему-то именно взгляд пластмассовой птицы заставил меня тихо, сдавленно рассмеяться. Смех вышел хриплым, нервным, но это был смех.
Джинн поднял бровь.
– Вот видишь. Уже лучше. Истерика прошла, наступает стадия принятия. По классификации это следует за стадией торгов. Так что, – он встал, отряхнув несуществующую пыль с безупречных брюк, и протянул мне руку. – Может, всё-таки выпьем чаю или кофе и обсудим наши дальнейшие совместные планы?
Я колебалась секунду, потом приняла его руку. Она была тёплой, твёрдой и совершенно человеческой на ощупь. Он легко поднял меня на ноги.
– Совместные планы? – переспросила я, выходя вслед за ним в коридор. В квартире пахло кофе. И когда он, скажите на милость, успел его сварить? – У нас нет никаких совместных планов. Только как быстрее от вас избавиться.
– О, – он обернулся на пороге кухни, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонёк саркастического интереса. – Вот это уже похоже на здоровый эгоизм. Продолжай в том же духе. Может, из этого что-то и выйдет.
Я проследовала за ним, чувствуя себя гостьей в собственной квартире. По дороге заглянула в ванну и подобрала телефон. На экране светилось непрочитанное сообщение от Светки: «Варь? Ты серьезно? Что происходит???» Я не стала отвечать. Пока.
На кухне царил идеальный порядок. Чашки, мои любимые, с тонкими синими прожилками, стояли на подносе. Кофе, густой и ароматный, дымился в турке, которую я почти не использовала. Он ловко разливал его, не проронив ни капли.
И тут меня осенило.
– Я даже не знаю, как вас звать, – сказала я, прислонившись к дверному косяку.
Он замер на полпути, кофейник в воздухе. Повернул голову, изучая меня так, будто я только что призналась, что не умею дышать.
– Серьёзно? – спросил он с такой интонацией, будто я нарушила древний и очень важный протокол. – Тебя волнует вопрос ономастики?
– Оно… что?
– Вопрос о моем имени. Почитай в словаре!
– А. Да, – ответила я твёрже, чем чувствовала себя внутри. – Если уж мы, по-вашему, стали соседями по несчастью, то хоть как-то называть друг друга должны. А то как-то неловко: «Эй, джинн!» или «Послушай, дух!».
Он медленно, с театральной