Девочка засмеялась.
— Видишь? — сказала она, отступив на несколько шагов от меня. — Я знала, что ты любишь папу.
Как только эти слова покинули её губы, я была охвачена тысячами воспоминаний.
Картины двух подростков, которые развивались прямо перед моими глазами.
Голос мальчика, нет, мужчины. Он теперь стал мужчиной.
И я любила его.
Я не помнила его, но я знала, что любила его.
Моё тело согрелось, когда в моей голове появились образы парня с татуировками.
Моё сердце расширялось в груди.
Колючие розы заполнили моё восприятие.
Пугливый мальчик, спрятавшийся в шкафу.
Порох и огонь.
Поглощающее чувство любви.
И затем я начала падать назад.
Мчалась со скоростью света.
Далеко от девочки.
Падала в темноту, утешаемая лишь образами этого мальчика.
Его лицо.
Его голос.
Его запах.
Его слова.
Его прикосновения.
Моё тело выгнулось, когда я почувствовала, как земля подо мной закрывается.
Только одно слово сорвалось с моих уст, когда я достигла дна.
Ноа.
***
Тиган
Худший день в моей жизни был тот, когда я осознала, что всё это было напрасно.
Надежды, молитвы.
Все жертвы и вся боль.
Всё было напрасно.
Она умерла.
Я потеряла её, даже не успев узнать.
Жестокость и несправедливость всего этого сжимали моё горло, не давая дышать, душили меня.
Я закончила с этим.
Со всем этим.
Кровь, боль, смерть, пустота.
Я была сломлена.
И мне было всё равно.
Она ушла.
Просто так.
Я держала её крошечное тело, цепляясь за него изо всех сил, отказываясь позволить седативным препаратам, текущим по моим венам, украсть у меня эти драгоценные мгновения. Если это всё время, что мне отведено быть с моей дочерью, то я хотела запомнить каждую секунду.
Я хотела сохранить её в памяти.
Она была прекрасна, как я и знала, с чёрными как смоль кудряшками, слипшимися на её крошечной голове. Её глаза были закрыты, но я знала, что бы я увидела, если бы они открылись.
Она была моей дочерью.
Моей прекрасной девочкой.
Её чёрные волосы, фарфоровая кожа, чуть синеватые губы.
Она была такой хрупкой.
Как крошечная птичка.
Я провела пальцем по её губам, молясь, чтобы моё прикосновение смогло вдохнуть в неё жизнь.
— Эйнин. — Прижав поцелуй к её крошечному лобику, я вдыхала её запах, пытаясь запомнить каждый сантиметр её кожи. — Моя маленькая Эйнин.
Горячие, яростные слёзы текли по моему лицу, обжигая кожу.
Я не справилась.
Я не уберегла её.
И теперь у меня не осталось ничего.
Я была никем.
Пустой.
Бесполезной.
Младенцы должны плакать. Так устроена природа. Ты рожаешь, берёшь на руки своего ребёнка, утешаешь его, когда он плачет, и качаешь, пока он не заснёт.
Но моя дочь никогда не заплачет.
Она никогда не будет кормиться от моей груди или сжимать мой палец в своей крошечной ладошке.
В этой комнате было слишком тихо, и эта тишина убивала меня. Рвала на части. Давала слишком много времени на размышления. А я не хотела думать. Я не хотела существовать.
Это было слишком.
Это было невыносимо больно.
И всё, о чём я могла думать, было «пожалуйста, больше никакой боли, больше никаких воспоминаний».
Казалось, моя душа умерла в тот день, когда у меня забрали дочь. Моё желание жить испарилось вместе со слезами окружающих. Со слезами всех, кроме моих.
Никто не улыбался мне.
Никто не говорил, какая она красивая.
Нет, эти улыбки и слова восхищения предназначались для женщин с живыми детьми.
Я хотела быть с ней, где бы она ни была, даже если это было нигде.
Я хотела держать её тело в своих руках до конца жизни, защищать её, оберегать, укрывать от тьмы. Молиться за неё.
Я задумалась, если я перестану дышать, смилуется ли Господь и остановит ли моё сердце?
Боль поглотила меня.
Слёзы, которым не было конца, текли из меня, словно прорвавшаяся плотина.
Это было слишком.
Моё сердце закрывалось.
Мой разум.
Я была сломлена.
Я не смогла уберечь его ребёнка.
Что я за женщина?
Боялась ли она? Узнала ли меня хоть немного?
Я не могла вынести этого.
Я никогда не испытывала такую боль.
Такую горькую, невыносимую, опустошающую.
Это было нестерпимо, и я не хотела быть её частью.
Кровь, боль, смерть, пустота.
Она была моей дочерью, и я позволила ей умереть.
Пусть мне позволят уйти с ней…
Дверь открылась, нарушая жуткую тишину, и я нехотя оторвала взгляд от своей малышки и посмотрела вверх.
В дверном проёме стоял Ноа, и в этот момент я была уверена, я никогда не видела мужчину более сломленного, чем он.
— Торн… — Его голос дрожал от эмоций. Он выглядел невероятно измождённым и побитым, будто жизнь окончательно взяла над ним верх. Всё его лицо было покрыто синяками, рука перевязана, после драки, вспомнила я.
Казалось, с тех пор прошла целая вечность…
— Прости, — прохрипела я. — Я не хотела…
— Чёрт, малышка, — всхлипнул он, бросаясь ко мне. — Это не твоя вина. — Он схватил моё лицо ладонями. — Я люблю тебя, — он плакал. — Мне так жаль, Торн. Так, блять, жаль, малышка.
Я никогда не видела, чтобы Ноа плакал.
Но он плакал сейчас.
— Я не уберегла её, — всхлипнула я. — Я обещала тебе, что защищу её.
— Это не твоя вина. — Он прижался лбом к моему, всё его тело дрожало. — Ты не сделала ничего плохого.
— Пожалуйста, верни её, — прошептала я.
Ноа посмотрел на меня в ужасе.
Я знала, что прошу невозможного, но я была в отчаянии.
— Ты здесь, — добавила я, уже почти бредя. — Пожалуйста. — Я вцепилась в его куртку свободной рукой. — Сделай так, чтобы она вернулась.
Слёзы катились по моим щекам, когда я в последний раз передала нашу безжизненную дочь в руки её отца.
— Я обещаю, я никогда больше ни о чём не попрошу, — умоляла я. — Только пусть она останется со мной.
— Я не могу… — голос Ноа оборвался, я услышала, как он судорожно вдохнул. — Пожалуйста, хватит, Торн, — умолял он, крепко прижимая дочь к себе, разрываясь между тем смотреть на неё или на меня. — Я не знаю, что делать. — Его голос был сломан. — Я не могу исправить это.
***
Ноа
Тиган умоляла меня вернуть нашу дочь, и я