Братик Сева никогда не ездил на море, но для отпуска у него существовал специальный ритуал. Он набирал вкусной еды и напитков, запирался в своей комнате и безвылазно неделю пыхтел над компьютерными играми. Потом неделю спал. После таких сеансов он преображался. Мог гулять по торговым центрам или даже пойти со мной на День посёлка. Видимо, так успокаивались его нервишки.
Татьяна после свадьбы потащила Мишку в Турцию и Египет. До этого он предпочитал пить коньяк на берегу Невы (где же ещё!). В Турции у него случилось страшное несварение, а в Египте украли телефон, в котором хранились фотографии всех раздаренных картин.
Гриша Мельник раз в два года вывозил семью в Италию. Посещал футбол, фоткался у Колизея и часами рассказывал о неаполитанской пицце, виски и о том, как приятно закусывать шампанское ризотто. В этом году он поехал к маме в Белгород.
Родители не были на море никогда. В отпуске мама занималась грядками, а отец заливал бетоном дорожки во дворе, которые рассыпались каждую весну.
Про Женю Продан всё понятно. Она, кстати, позванивала.
– Хорошо ли тебе, девица? Хорошо ли тебе, красная?
– Отличные дни. Так спокойно! Папа тоже уехал. В Берлине сейчас. Можно не волноваться за него.
– Храни вас Господь.
– Не смейся. А ты знаешь, забывчивый мой, что мы с тобой познакомились ровно год назад? Жаль, что ничего нормального не вышло. Но зато я кое-что важное про себя поняла. Важнейшее кое-что.
– Так-так?
– Пока не могу сказать. Позже.
Мы вспоминали былое. Женя бормотала, что встречала того самого режиссёра, фильмы которого я пытался ей показать. Видимо, речь о Соррентино. Как у меня дела и что творится в нашем городе, она так и не спросила.
(На море я был один раз. Ездил в Ялту после смены её прописки. Там многое становится ясно о государстве (о государстве вообще!). Государство – это рука, относящаяся безразлично к здоровью своих пальцев, но только благодаря им существующая.)
И вот у меня впервые появились деньги, чтобы куда-то съездить, но теперь ехать было некуда. И все же я взял неделю отпуска, чтобы не встречаться со следователем – Денисом Дмитриевичем, который опять стал таскать наших на допросы.
Мне виделись два варианта развития сложившегося сюжета.
Первый: Денис Дмитриевич выясняет, что пропажи связаны со мной, и наверняка вешает сверху оставшуюся недостачу. Тогда я иду к Василичу и сдаюсь. Приношу всё украденное и прошу меня простить. Наверняка он согласится, увидев пакет с золотом и камнями. Если откажется, скажу, что содержимое пакета никак не относится к заводу, и пусть следак доказывает мою виновность, раз время Василичу не дорого. Всегда можно договориться.
Второй вариант был гораздо лучше. Пусть следствие зайдёт в тупик и останется там навсегда. В таком случае Василич спишет пропажу в счёт недостачи, а я спокойно уеду в Питер за счастьем.
В первые три дня отпуска я пил пиво, сидя перед монитором ноутбука. Опять смотрел тот сериал, который не давал покоя братику Севе (настолько бессодержательное зрелище, что завораживает).
Один день посвятил потреблению: одежда, новый сливной механизм в унитаз, сковородка, что-то ещё.
Утро пятого дня началось с обстрелов, которые возобновлялись через каждые два часа. Я просидел в коридоре с книгой целый день. И даже хотел там же лечь спать, чтобы не посекло осколками, но передумал. Я не собака, чтобы спать на полу. Вся артиллерия мира должна с этим считаться.
В субботу внезапно для себя я отправился в поход. Собрал рюкзак, нашёл в недрах захламлённого братиком Севой шкафа нашу старую палатку и двинулся в сторону посёлка Никольское – прочь из города. (Когда-то Мельник расписывал это место, как рай «для своих». У него там дача.) Почти всю дорогу можно было двигаться по тротуару или лесными тропами.
Жарко не было, дождя не ожидалось. К вечеру я был недалеко от посёлка: пруд, огороды и уютная посадка. Выкупавшись в реке, я установил палатку, развёл костёр и поужинал консервами. Моему уединению мешали только местные рыбаки. Я жаждал опрощения и очищения, как Лев Т.
Стемнело. Квакали лягушки, шелестели насекомые в траве. Было немного страшно из-за темноты и тишины. Я сунул в карман брюк нож и успокоился.
В какой-то момент спел негромко. Потом сидел, глядя на костёр, придавленный воспоминаниями. Тогда-то во мне и зародился замысел. Я размышлял о судьбе родины, о том, что такое «родина» (прежде, кстати, уточнять данное понятие как-то не приходилось), об истории, о будущем. В общем, забивал себе голову опасной абстракцией, как самый замшелый интеллигент. Пытался понять алгоритм, по которому строится отечественная судьба. Скоро, однако, все мои мысли сосредоточились на собственной судьбе. Я делал много выводов, и все они казались невероятно масштабными и мудрыми, такими, какие записывают мудрецы в дневники. Лежал без сна в палатке и прислушивался к шороху ежа в траве, обожая себя и гордясь собой.
Уснуть удалось только после полуночи, а в четыре часа утра я вскочил от взрывов. Как кошка с горящим хвостом, я метался по палатке, пытаясь из неё выбраться. Застёгнутый на молнию выход пропал, как его и не было. Тогда я прильнул к сетчатому окошку палатки и смотрел, как над деревьями, совсем близко, взрываются сбитые ракеты и железными искрами осыпаются на землю. Всего я насчитал семь штук.
Наконец это закончилось. Я нашёл выход и выполз из палатки. Пахло горелым железом. Поднималось солнце. Туман, как дым, стелился в овраге и над прудом. Позавтракав свиной тушёнкой с помидорами, я собрал палатку. До дома планировал доехать на автобусе.
А потому придумал вот что. Раздевшись донага, я разбежался и нырнул в пруд, поверхность которого была покрыта туманом, точно мелом. Вода показалась ледяной, но скоро я привык. Поплавав немного, я вылез на берег, обтёрся небольшим полотенцем, оделся и побрёл к Никольской автобусной остановке. К девяти утра я вернулся домой. Я чувствовал в себе какую-то перемену. От этого было грустно, будто ампутировали что-то или наоборот, пришили лишнего.
Глава 18
Денис Дмитриевич уехал в командировку в Москву. За время следствия он