Особенно французов и некоторых итальянцев.
Морально.
Вон — посмотреть страшно больно.
Хуже того — глашатаи на каждом углу кричали о том, что Dominus etImperator Flavius Palaeologus Constantinus Custos Invictus[2].
Титул.
Новый-старый титул, пришедший из небытия. Латинский. Восходящий еще к традициям Константина I Великого.
Супругу его, Анну, тоже упаковали по полной программе. То есть, архаично и канонично до зубовного скрежета, назвав Aelia Anna NotaraAugusta, coniux Imperatoris Constantini Palaeologi и кратко AnnaNotara Palaeologina.
Здесь тоже в полный рост отсылки к Золотому веку Восточной Римской империи от Константина до Юстиниана. О чем вещали глашатаи, объясняя каждое слово, каждый смысл. Да и вообще не стесняясь и прославляя императора и супругу его. Поминая дела их славные.
Это Анна подсуетилась.
Сенат хотел свести все к какой-то узкой конкретики. Но она настояла на системной широте. Так, чтобы каждый житель и гость столицы понимал, какие славные правители правят в городе… и империи. И это зашло — вон какие лица у простого люда.
Им ведь никто ничего толком не рассказывал. Только слухи. Только шепотки. А тут — считай лекция. Лаконичная. Тезисная. И максимально ясная.
Войска тоже поминали, детально. И в целом — ничего такого, ничего неожиданного, кроме того, что томарцев прямо назвали «орденом тамплиеров, что отличилась в бою с полчищами врагов».
Не намеком.
Не «подмигиванием».
Вот так в лоб. Прямо. И эти еще ребята удачно так вылезли со своей игрой в символическое наследие…
Константин же ехал на своей квадриге, двигаясь к Святой Софии, и старательно надувал щеки. Но видит бог — он не хотел. Он обладал совсем другим типом тщеславия. Которое проявлялось через реализацию проектов и идей. Это было его главной наградой. Ни медали. Ни слава. Ни даже деньги.
Нет.
Просто понимание того, что его дело удалось…
Протос смотрел на императора со ступенек Святой Софии. Рядом настоятели многих монастырей. Не только Афона, но и вообще. Ну и прочее духовенство.
Целая толпа.
Так густо, что от черной одежды, она казалось просто неуместным пятном на фоне белоснежного храма. И они не знали, что делать и о чем думать. Их мира больше не было. Сломался и выброшен на помойку. А нового не имелось. Никакого. Пока. Но появится, обязательно появится. Вне зависимости от желания кого угодно, ибо свято место пусто не бывает…
Виссарион Никейский стоял в группе купцов из Сиены, с которыми он прибыл незадолго до того. Анонимно и ненадолго, чтобы своими глазами на все посмотреть.
Конклав собирался.
Быстро, но не так, чтобы. И время пока имелось. Вот его и делегировали поглазеть, ибо новости о триумфе дошли и до Рима.
— Aelia AnnaNotara Augusta… — беззвучно повторял за глашатаем Виссарион.
И внутри у него все пело. От узнавания.
Он ведь читал старые документы времен Юстиниана и прекрасно помнил, как тогда титуловали и почитали монархов. Позже это забылось. Но, как оказалось, не всеми.
— Custos Invictus… — продолжал он бормотать.
Не «победитель», не «завоеватель», а «непобедимый защитник».
И это правильно.
Он не наступал, он оборонялся. И пускай что активно… и пускай, что наступая и захватывая земли. Это все не имело смысл. Главное — защитник. Да и, в конце концов, ничто не мешало ему защищать утраченные владения империи от их былых завоевателей…
Главное — Империя не декларирует экспансию.
Открыто.
На словах. Что защищало от массы неудобных дипломатических ударов…
Через четыре человека от него начиналась делегация Венеции. Вон какие у всех серые лица. Когда глашатай произнес «орден тамплиеров» у их лидера аж губы побелели. Ведь Венеция получила часть имущества после 1312 года. Что именно — неясно, но много. Хотя это было и неважно. Главное — орден вернулся. И если Папа его признает, то есть, «простит», то им придется возвращать, много что возвращать… с процентами…
[1] Квадрига — это колесница, запряженная четверкой лошадей (запряжка в ряд).
[2]Dominus et Imperator — Государь-император (Господин-верховный главнокомандующий). Flavius — это традиционный маркер символической принадлежности к правящему дому Флавиев. Он долго держался где-то с 1–2 века н.э. до 11–12, уйдя окончательно после 1204 года с падением Константинополя. Palaeologus Constantinus — Палеолог Константин — собственно «Константин Палеолог». Custos Invictus — Непобедимый страж (прозвище, титул, данный Сенатом).
Часть 3
Глава 6
1452, декабрь, 12. Рим
Папа Пий II сидел в кресте и хмуро теребил четки. Не молясь. Просто, чтобы чем-то занять руки.
Месяц назад он еще был кардиналом Сиены, гуманистом, поэтом и дипломатом. Совещание у Фридриха III Габсбурга казалось ему высшей точкой карьеры, оставляющей много времени на приятные, интеллектуальные увлечения. А потом… потом случилась скоропостижная смерть Папы Николая V и выдвижения его, Энея Сильвио в кандидаты[1].
Шок.
Для него это было шоком и полной неожиданностью. Однако, как ему пояснили, Святому престолу требовался образованный гуманист с хорошими дипломатическими дарованиями. Зачем? Так не секрет. Чтобы снять остроту с быстрорастущего нарыва отношений с императором. Который укреплялся в своей власти, влиянии и возможностях пугающе быстро.
Конклав искал способ перезагрузить отношения.
И нашел его — Энеа Сильвио Пикколомини, который стал Пием II. Не сильно того желая. Впрочем, давление на него оказывал и Фридрих III, желавший, как он думал, видеть своего человека на Святом престоле. Получилось, конечно, не сразу.
Неделю или даже полторы он отказывался.
Ситуация у Святого престола была, мягко скажем, не очень. Он трещал и шатался. Погруженный в дела Священной Римской империи Энея Сильвио прекрасно понимал стремительно растущее недовольство Римом. И то, как его использовали для политических игр.
И это еще неплохо. Париж так и вообще — систематически боролся за независимость от Рима. Формально его, конечно, не отрицая, но и не пересылая денег. Кроме того, папские буллы начинали действовать на территории Франции только после разрешения короля.
Как и в Португалии, где отделить церковь от королевства было решительно невозможно. Точнее, да, формально они как-то разделялись, но по факту местная церковь полностью или почти полностью игнорировала Рим.
Кастилия и Арагон — у них все выглядело лучше, во всяком случае, казалось таковым. Но там на волне Реконкисты власть была в руках… хм… «полевых командиров», если так можно выразиться. Корона вынужденно с ними мирилась, а церковь… она закрывала глаза на все. Через что положение епархии мыслилось предельно неопределенно и