Как только внимание мисс Элсвезер переключилось на что-то другое, Элла исчезла в справочном разделе. Один стеллаж забирал чары из сказок и истощал их. Каждая из книг была высушена, как те черепа в катакомбах под Коллиджерейтом.
Элла вернулась с выцветшим томом. Судя по слою пыли на обложке, он тут простоял не меньше года. В волшебной библиотеке пришлось бы приложить немало усилий, чтобы найти еще более ненужную книгу, чем эта.
Элла осторожно провела рукой по странице и снова села рядом со мной на колени. Она коснулась кончиками пальцев цветной таблички. На вставке из более плотной бумаги были изображены витражные розы всех цветов радуги.
– Что именно ты помнишь?
Этот вопрос мог означать очень и очень многое, поэтому я молча ждала, чтобы не омрачать ее мягкий взгляд. В сказочной дымке воспоминаний палец Эллы вдруг замер на изображении розы с колючим стеблем.
– Я считала их выдумкой. Я думала, что Золоченые – это такие чудовища, которых бабушка спрятала под кроватью, чтобы мы не ушли ночью, или грязевой монстр, о котором отец рассказывал нам, чтобы мы держались подальше от илистых отмелей в устье. Помнишь то утро, когда монстры ожили?
– Помню, Элс, – ответила я. – Тот туман, ту кровь и крики. И ту тишину.
С облегчением во взгляде Элла кивнула и не спеша, осторожно перевернула страницу книги, лежащей у нее на коленях. Между страницами оказался выцветший розовый лист бумаги для записей. На нем проступали глубокие контуры стертого рисунка растения, похожего на белладонну. Лист был исписан почерком Эллы. Она передала его мне и молча ждала, пока я прочитаю.
Вверху стояла дата. Элла написала это два года назад, накануне своего двадцать первого дня рождения, перед первым дозором по Смерти. Под датой она написала: «Ни за что не забуду». Дальше следовал ее рассказ. Ее почерк был таким красивым, изящным, аккуратным, с ровным наклоном… Он так резко контрастировал с описанными ею зверствами.
«Они явились с утренним туманом».
Мне не хотелось это читать. Не хотелось видеть туман, покрасневший от пламени. В лучах восходящего зимнего солнца наше устье заполнила позолоченная сталь.
Но и забывать это я тоже не хотела. Совсем как Элла, написавшая эти строки.
«Сперва на краю деревни послышался приглушенный крик. Он был глухим и искаженным. Тот крик оборвался, не успев начаться. Повезло ему, как сказала потом тетя Шара. Человек умер в собственной постели в доме, который его дед построил из дубовых бревен, зачищенных рубанком. Рядом с ним погиб его муж, убитый тем же ножом. Рука, которая держала нож, была золотой. Это мне тоже сказала тетя Шара. Называть его имя она отказалась.
Второй и третий крики слились воедино. Оборвались они тоже вместе, и тишина после этого стала еще более жуткой. Мы с Милой наблюдали, как огонь трещал на соломенной крыше и облизывал защищенные чарами глиняные стены на краю леса. Пенни уткнулась лицом в плечо Милы. Ей было всего восемь. Никому не стоит видеть, как заживо сгорают родные и друзья. Только не в восемь лет. И не в десять, и не в двенадцать – столько было Миле.
Но я не смогу забыть так же, как Мила. Как она забыла?
Помни, Элла. Помни, как мы нарушили тишину, все громче распевая заклинание. Голоса из хижин присоединялись к нашим. Двери распахнулись настежь. Ковен вышел навстречу угрозе нападения. Часовые, застигнутые врасплох, погибли быстро. Их души аккуратно выбрались из пламени, пока тела превращались в прах и пепел. Они не вернулись. Я поняла, что у них ничего не выйдет, еще когда наблюдала за тем, как они умирали. Никому не под силу нарушить первое правило Смерти и выжить.
Я помню и тот момент, когда Золоченые разрушили защиту. Земля дрожала и тряслась, словно горы за лесом разделились на две части. Один дуб даже раскололся. Помню ад, который обрушили на нас Золоченые. Привычная угольная магия превратилась в нечто отвратительное, с удушающим горьковато-сладким запахом дыма. Помню тех, кто погиб, чтобы нам удалось выжить.
Тем утром я услышала завесу из дверного проема нашего дома. Смерть подошла к Жизни так близко, что ее рев стал оглушительным. Больше я его не слышала до сегодняшнего сожжения. Интересно, слышала ли его Пен? А Мила? Или Хейли с Карлоттой? Они говорят, что не слышали. Так почему же его слышала я?»
Я вдавила ноготь в страницу с такой силой, что пальцы Эллы дернулись, чтобы защитить воспоминания, которые она доверила на хранение бумаге и чернилам два года назад.
– Ты слышала завесу? – прошептала я.
Она прикусила губу, едва не засосав ее между зубами. Взгляд затвердел, ртуть ее глаз обратилась сталью.
– А ты нет?
– Я… Я не знаю.
– Тебе стоит записать все, что тебе хочется сохранить. До того, как пойдешь туда…
Я посмотрела на нее, и она добавила:
– Снова.
– Мила когда-нибудь говорила об этом? – тихо спросила я.
– Разве об этом хоть кто-то говорил? – выпалила Элла в ответ.
И она права. Никто не говорил о том утре. Никогда. Эта тема закрыта – так же как и разговоры о том, как отец стал Золоченым.
– Дочитай до конца. Мне нужно, чтобы кто-то еще это увидел, на всякий случай… если со мной что-нибудь произойдет.
Ничего с ней не может произойти! Я этого не допущу.
– Прочти это, Пен.
Элла взяла книгу со стоящей рядом тележки и поставила ее на полку.
– Пожалуйста.
Текст Эллы пробирал изнутри: читая его, я ощущала вкус дыма, чувствовала жар, оживляла в памяти разрушения. Мне нужно было подышать и успокоиться, прежде чем читать дальше. А еще укрепить свои воспоминания перед тем, как погружаться в ее.
До того как нашу деревню сравняли с землей, она защищала своих детей, сохраняя нашу наивность до последнего… до тех пор, пока ей хватало смелости. Но я помню тот день, когда нас перестали оберегать.
Мне было семь. Бабушка вернулась с совета королев ковенов и призвала нас всех собраться перед Терновым храмом. Опасность подползает все ближе, сказала она.