Капитан, отступив на шаг, отсалютовал ей уцелевшей рукой.
– Кто плохо стреляет, тот просто идет с врагом на сближение.
С этими словами капитан, не дождавшись ответного салюта, скрылся в снежной пелене. Опустив не донесенную до брови ладонь, майтера Мята продолжила обход скопища из сотен жмущихся друг к дружке беженцев.
«Могла бы разглядеть лица – пожалуй, узнала бы каждого, – думалось ей. – Имен бы, конечно, не вспомнила: на имена у меня память отроду скверная, но… О Пас, драгоценный наш Пас, неужели ты не одаришь нас хоть одним лучиком солнца?»
Дети, старики, старики, дети… Отчего старики не воюют? Слишком слабы и хрупки? А может, все дело в том, что за семь-восемь десятков прожитых лет успеваешь осознать, сколь это тщетно?
Тут кто-то ухватил ее за подол.
– Как там? Поесть несут?
Майтера Мята опустилась на колено. Изборожденное морщинами лицо перед нею вполне могло принадлежать майтере Розе.
– Приказ я отдала, но провизии в городе очень мало, а свободных людей для ее поисков у нас почти нет. Съестное ищут в основном раненые бойцы.
– Да они ж все сами сожрут!
«Возможно, – подумала майтера Мята. – Уверена, они тоже голодны, и еду вполне заслужили».
– Вскоре, еще до затени, кто-нибудь тебе что-нибудь принесет, – ответила она вслух и поднялась на ноги.
– Сиба? Сиба! Там мама, замерзла совсем.
Майтера Мята окинула взглядом побледневшее от холода личико.
– Возможно, тебе удастся отыскать дров и развести костер. Запальник у кого-нибудь непременно найдется.
– Она не…
Голосок малыша дрогнул и оборвался на полуслове.
Майтера Мята вновь опустилась на колено.
– Что она?
– Плащ мой не берет, майтера. Вели ей, пусть возьмет, а?
О боги! О Эхидна!
– Нет. С такой храброй женщиной я связываться не стану.
Личико под старенькой кроличьей шапкой казалось смутно знакомым.
– По-моему, я тебя знаю. Ты ведь в нашу палестру ходил?
Малыш кивнул.
– Значит, из класса майтеры Мрамор. Как тебя звать?
– Ворсинка… майтера. – Глубокий вдох, необходимый для продолжения разговора, потребовал от малыша изрядного мужества. – Я хвор был, майтера. Меня змея во‐от такущая цапнула, правда-правда!
– Уверена, Ворсинка, все так и есть.
– Вот потому она плащ и не берет! Скажи ей, что со мной все в порядке!
Под плащиком, распахнутым малышом на груди, оказалось нечто вроде свитера – взрослого, куда большего размера, чем требовалось.
– Нет, Ворсинка. Застегнись, пока вовсе не окоченел, – велела майтера Мята, неловко возясь с пуговицами детской одежки. – Послушай меня и отыщи дров. Поблизости непременно должно остаться хоть что-нибудь, пусть даже обугленное снаружи. Найди дров и разведи костер.
Тут ветер донес до ее ушей негромкий гул, едва отличимый от раската грома.
«Далековато, – рассудила майтера Мята. – Далековато, но не особенно. Возможно, это значит, что враг прорвал оборону, однако спешить обратно, ничего не зная, не просто бессмысленно – сугубо бессмысленно. Если что, Бизон пришлет гонца с известиями и свежим конем. Так, эти двое…»
– Как вы?
– Продержимся.
Старческий голос, мужской… а женщина, которую старик прижимает к себе, разве что немногим младше.
– Мы же не раненые, не увечные, – пояснила старуха.
– Как раз, – снова старик, – говорили насчет…
– Ну да, если на месте не сидеть сиднем, скорее согреешься.
– Только устали мы очень, пока сюда добирались.
– Я стараюсь раздобыть для вас пищи, – сообщила обоим майтера Мята.
– А мы бы помочь могли, верно, Георгина? Скажем, с раздачей, или… да с чем потребуется!
– Благодарю вас. Действительно, помощь не помешает. Нет ли у вас при себе запальника?
Оба отрицательно покачали головой.
– Тогда поищите, поспрашивайте у других. Я только что отправила одного малыша собирать топливо. Если нам удастся развести хоть два-три костра, это многим, многим поможет.
– Так ведь тут сожжено все, – неопределенно взмахнув свободной рукой, возразил старик. – Хотя уголья, наверное, где-нибудь да найдутся.
– А как же! Должны найтись, – поддержала его жена, – мало ли что снег валит!
– Кажется, дымок чую…
Шмыгнув носом, старик встрепенулся, закряхтел от натуги, и майтера Мята помогла ему встать.
– Пойду погляжу, – сказал он.
«Вот, видишь, майтера Чубушник? Вот и сбылись мои мечты. Вот я, сибилла, обхожу страждущих, помогаю им в горе, хотя помощь моя прискорбно мала…»
Перед глазами сами собой возникли суровые, резкие черты лица майтеры Чубушник. Казалось, майтера Чубушник снова предупреждает ее – девчонку, которая вскоре примет новое имя, Мята, жаждущую отречения, мечтающую покинуть суетный круговорот, искренне почитающую расставание с ним сущим благословением – о скудной пище, бессонных ночах, жесткой постели и тяжких, неблагодарных трудах, о долгих годах одиночества…
Что ж, обе они оказались правы.
Пав на колени, майтера Мята сложила перед собою ладони, смиренно склонила голову.
– О ты, Всевеликий Пас, о Мать-Заботница Эхидна! Вашею волей исполнилась заветная моя мечта!
Такого восторга она не испытывала еще никогда: казалось, здесь, в снегу, стоит на коленях лишь ее тело, а дух преклоняет колени среди фиалок, подмаренника, ландышей, под сенью беседки из роз.
– Я выиграла сражение жизни. Завершила путь. Если угодно, прервите мою жизнь хоть сейчас: в объятия Иеракса я ринусь с радостью!
– Мы уж старались, майтера, старались, как только могли.
Донесшийся слева голос принадлежал женщине, а слова адресованы были явно не ей. Кому же? Выходит, другой сибилле?
Майтера Мята поднялась на ноги.
– Но холодно нынче, сама видишь, – продолжал тот же голос, – а у нее, бедняжки, мяса на косточках – ни клочка.
Трое… нет, четверо. Пара толстячков, сидящих в снегу; круглощекие, румяные лица обоих словно бы обрамляют третье, невероятно осунувшееся, истощенное голодом, а женщина в черном, склонившаяся над ними – явно сибилла. Как же звали ту, молодую?
– Майтера?.. Майтера Явор, это ты?
– Нет, сиба.
Женщина в черном выпрямилась, повернула голову куда дальше, сильнее возможного, сверкнула глазами на фоне потускневшего металла щек.
– Это я, сиба. Я, Магги.
– Ты… ты… я… о сиба! Моли!!!
Обнявшись, они заплясали, закружились в точности как на Палатине.
– Сиба!.. Сиба!.. СЕСТРА!
Вновь грохот вдали.
– Моли! О Моли, Моли! Можно я назову тебя майтерой Мрамор, всего разок? Как же я по тебе соскучилась!
– Поторопись. Я вот-вот стану брошенной женой.
– Ты? Моли…
– Да. Я. – Голос майтеры Мрамор прозвучал тверже гранита. – И, будь добра, не зови меня «Моли». Моли – не мое имя и не было моим никогда. Мое имя – Магнезия. Зови меня Магги… или Мрамор, если тебе так нравится. Муж, несомненно… ладно, все это пустяки. Знакома ли ты с моей внучкой, сиба? Вот она, но, думаю, ей сейчас не до разговоров. Извини ее.
– Мукор? – Майтера Мята опустилась перед истощенной девочкой на колено. – Наш кальд о тебе рассказывал. Я – давняя подруга твоей бабушки.
Заостренное, костлявое лицо Мукор озарилось широкой бессмысленной улыбкой.
– Проснись. Встряхнись.
В немигающем взгляде девочки не чувствовалось даже намека на разум. Больше она не сказала ни слова. Окутавшее все вокруг безмолвие снегопада нарушила толстушка:
– А это мой муж, генералиссима. Балабаном зовут.
– Склеродерма! Надо же, Склеродерма! А я тебя не узнала!
– А я тебя – сразу же. Так ему и сказала: вон она, генералиссима Мята, а я ее лошадь держала, перед тем как она тех, на Решетчатой, бить помчалась, и