— У тебя два пути, вор. Хватай мою руку — и я обещаю тебе быструю смерть. Или можешь сам... — и он выразительно кивнул в сторону края крыши.
Паво стиснул зубы — и выбрал второй путь.
Он цеплялся за стену в предсмертном отчаянии, прощаясь с жизнью, но мрамор был гладким, словно лед. Паво закрыл глаза в ожидании неминуемого удара о камни мостовой... затем хрустнули суставы, застонали сухожилия — и он открыл глаза. Жизнь решила повременить с прощанием.
Паво осторожно покосился вниз. Стражники таращились на него, открыв рты. Он болтался в воздухе, уцепившись за голову мраморного льва.
Боги! Благословите императора Валента, любившего украшать свои дворцы!
У дворцовых ворот уже собиралась толпа, предчувствуя дармовое развлечение. Смотреть на то, как убивают раба, было гораздо интереснее, чем в поте лица зарабатывать себе на кусок хлеба. Когда стражники взялись за луки, толпа оживилась.
Звон тетивы слился со скрежетом крошащегося камня — мраморный лев понемногу уступал весу Паво. Одна стрела разорвала юноше мочку уха, остальные пока чиркали по мрамору, мимо — и тогда Паво извернулся и сильным толчком бросил свое тело прямо в окно. Осколки рассекли кожу, он покатился по полу — но страх придавал сил, и он быстро вскочил на ноги, бросился бежать по коридору, прямо к главным дверям дворца...
«Охраны нет! Они все ловят меня!»
Он распахнул дверь и ворвался в залитую солнцем комнату, успев удивиться — как же здесь тепло. Перед глазами блеснул вороненый металл доспехов, и тут же голова изнутри взорвалась болью.
— Это научит его покорности...
Паво рухнул на пол, словно мешок с камнями, перед глазами поплыли черные круги. Шаги. Тяжелые, приближающиеся.
— Да он же еще мальчишка! Быстрый, как газель... Идиоты — за что вам платит Святой престол?
Старческий дребезжащий голос.
Паво с трудом разлепил веки и увидел слегка размытую фигуру с белыми волосами и в белом одеянии.
— Это больше не повторится, епископ Евагрий! — смущенно ответил стражник. — Он — раб того сенатора...
— Сенатора Тарквития! — старик словно выплюнул эти слова.
— Перерезать ему горло? — в голосе стражника звучал неподдельный энтузиазм. Он говорил так деловито и беспечно, словно Паво был бессловесным куском мяса.
Епископ медлил. В зале уже собралось достаточно много лишних людей — стража, рабы, придворные... Евагрий вздохнул, склонился к спрашивавшему и понизил голос:
— К несчастью, ситуация слишком деликатная. Этот раб должен умереть, но он не принадлежит мне. Отнесите его на виллу Тарквития. Проследите, чтобы до захода солнца ему перерезали горло.
Золотой крест раскачивался на массивной цепочке, завораживал, гипнотизировал. Паво чувствовал, как уплывает в какой-то сумрачный тоннель. Он приподнял голову, пытаясь что-то сказать, но стражник разбил ему лицо оголовьем рукояти своего меча, и Паво провалился во тьму.
Легкий ветерок шевелил занавеси на окнах виллы Тарквития. Ноги у Паво подгибались, волны боли прокатывались по всему телу, зарождаясь в голове. Один глаз почти закрылся, в коротких волосах запеклась кровь. Тем не менее, он старался стоять прямо. Он готовился встретить свою судьбу лицом к лицу.
Идиллическая обстановка виллы его хозяина резко отличалась от помещений, в которых жили рабы. Там, в подвалах на грязном полу вечно стояла вонючая вода, там в крошечной клетушке жили Паво и еще три раба. Солоноватая затхлая вода, засохший кусок сыра и обрезки подпорченного мяса — этим их кормили один раз в день. С рассвета и до заката рабы трудились в саду и доме. Беспросветная жизнь, но и ее можно было бы терпеть, если бы не постоянные побои. Счастье еще, что до сих пор ни Тарквитий, ни его дружки-сенаторы не обратили на Паво свою противоестественную похоть — хотя почти каждую ночь в подвал притаскивали очередного молодого раба, истерзанного и окровавленного.
Каждое утро, просыпаясь, Паво касался жесткими сильными пальцами своей единственной собственности — бронзовая фалера легионера висела у него на шее, на кожаном шнурке. Паво берег ее, как зеницу ока, легко поглаживал драгоценную гравировку... Несмотря ни на какие тяготы рабской жизни, в память об отце он помнил и повторял про себя снова и снова: сражение никогда не заканчивается!
Его не очень заботило то, что, скорее всего, он доживал последние мгновения своей жизни. Гораздо удивительнее, что он вообще выжил — учитывая то, чем он занимался в последнее время. Это началось, когда ему исполнилось пятнадцать — пять лет назад. Тогда он случайно повстречался возле Ипподрома с одним человеком...
Тогда он начал выполнять различные поручения для Синих и Зеленых. Сами они считали себя политическими партиями, но на самом деле были обычными городскими бандами, вечно делившими городские улицы на сферы влияния и воевавшими друг с другом. Однажды, когда Паво выполнял некую работенку для Зеленых, его схватили Синие и избили до потери сознания, а потом бросили умирать в сточную канаву. Он хорошо помнил те ощущения — боль, онемение во всем теле, тьму, заволакивающую сознание... Он провалялся в канаве до рассвета и лишь с первыми лучами солнца смог хоть как-то двигаться. До виллы Тарквития он тогда добирался ползком.
Паво вздрогнул, вспомнив тот день — и вознес молитву богам, чтобы они даровали ему быструю смерть.
В коридоре прозвучали быстрые шаги, дверь распахнулась, ударившись о стену, и Паво вздрогнул, не отводя глаз от окна. Вошедший человек стоял у него за спиной, и юноша изо всех сил боролся с желанием повернуться.
— Паво! Щенок неблагодарный! Я тебя кормил, содержал... Ты хоть понимаешь, что ты натворил?!
Тога развевалась вокруг тучного тела Тарквития, гневно вышагивавшего по комнате. Тринадцать лет, прошедшие со дня первой их встречи, не прибавили облику сенатора здоровья. Он всего лишь разжирел еще больше, и Паво избегал смотреть в выкаченные, налитые кровью глазки сенатора.
— Имя сенатора Тарквития не может быть запятнано! — визгливый голос срывался. — Раб не смеет позорить своего хозяина! Вор — это и без того позорно, но украсть у епископа...
— Я ничего не крал! — не выдержал Паво. — Там убили человека!
— Молчать!!!
Кулак Тарквития остановился в дюйме от лица Паво. Они уставились друг на друга. Паво чувствовал, как у него начинают дрожать губы — и ненавидел себя за это.
— Чего же вы ждете? Убейте и меня!
Каждый второй раб на вилле хоть раз — да страдал от увечий, нанесенных вот этой самой, пухлой, бледной рукой. Некоторых Тарквитий избивал до полного