Она просить зайти в Grand Comptoir, чтобы слегка перекусить. Там вероятно будет большое общество. Там нет ни музыки, ни общества. Она заказывает ужин, вино, и затем мы молча начинаем есть. Подходит кельнер: Des écrévisses? Une douzaine de Marones? Un demi poulet? Она три раза отрицательно качает головой. Кельнер отходит. Это трогает меня до слез. Я зову кельнера обратно и прошу принести две дюжины устриц. Глотая устриц, я замечаю, что мы хотели идти к Барра пить кофе. У Барра лампы уже потушены. Рядом с нами сидят музыканты и уничтожают свой ужин. Она спрашивает, как нравится мне вон та женщина. Я отвечаю, что она слишком напоминает кокотку. Тогда она спрашивает, не похожа ли и она на кокотку. Я лгу ей, и она спрашивает, не похожа ли Раймонда на кокотку. – «Mais c’est une belle femme!» – отвечаю я. – Она после этого утверждает: «Tu l’aimes à la foliel».
Я выпил уже пять или шесть чашек, но жажда продолжает меня мучить. Однако здесь кофе слишком дорого, порция стоить один франк. Поэтому я предлагаю пойти в Chien de fume. Она не знает этого заведения. Я уверяю, что оно по близости. При первых лучах восходящего солнца, мимо бесконечных рядов цветной капусты, репы и свеклы мы отправляемся в Chien de fume, взбираемся по винтовой лестнице кверху и садимся у окна. Под нами расстилается бесконечное море рыночной суеты. Мы приходим к убеждению, что нет ничего более приятного, как наблюдать за лихорадочной, деловитой жизнью. Чтобы в полной мере оценить расстилающуюся перед нами картину я вместо кофе заказываю устриц и бутылку крепкого вина. Великий Наполеон дает тему для разговора.
Мой маленький ангел боготворит его. Если бы она была мужчиной, тогда берегись Европа! Мы говорим о герцоге Лейхтенбергском, в красивые глаза которого она влюблена. Я рассказываю ей о роскошном надгробном памятнике, который воздвигнут ему в церкви св. Михаила в Мюнхене. По ее мнению, он был зять Наполеона. Я считаю его скорей за приёмного сына. Мы оба не совсем уверены в своих утверждениях. Не так давно она читала книгу – имя автора не осталось у нее в памяти в которой рассказывается о всех метрессах при французском дворе, начиная с Дианы де Пуатье и кончая прекрасной Терезой. Мы говорим о Дюбарри, Мантенон, мадам де Помпадур, мадам де Севинье, мадам де Сталь, Адели Куртуа и благополучно добираемся до женщины-папы Иоганны. Затем речь переходит на кулинарные темы, на различные рестораны в городе и по ту сторону Сены. Мелкие рестораны с низкими ценами никуда не годятся. Правда, дают полный обед, но рабочий человек никогда не будет сыт им. Я соглашаюсь, так как опыт убедил меня в этом. Подобно мне, она переносит только свежую зелень. Не считая спаржи, она из всех овощей больше всего любить брюссельскую капусту. Цветную капусту она находит слишком безвкусной. Ее вкусы похожи на мои. Мы говорим о свежей землянике, об ананасах; мало-помалу мы становимся одна душа и одно тело. Когда она на один момент выходит, я прошу кельнера принести одну бутылку померанского. Рыночная площадь залита мягким солнечным светом. Перед нашим окном толпа копошится, как в муравейнике. Высокие, пестрые баррикады зелени исчезли – может быть, уже съедены. У меня на душе так невыразимо приятно. Моя дама, вероятно, из хорошей семьи. Я не замечаю у нее никаких промахов. Она снова садится на свое место и также подносить стакан к губам, как если бы она была в хорошем обществе. Она родом из Нормандии из Фалеза. Я хорошо знаком с этим местечком и могу проверить ее слова.
Она читала «Maison Tellier» Мопассана, но не хочет говорить об этой книге. Она рассказывает, что в Фалезе у нее осталась богатая, замужняя сестра, которая каждую зиму приезжает в Париж. Она не встречается с ней. Она сама после совершеннолетия получит кое-какие деньги, тридцать или сорок тысяч франков. Она немедленно накупить себе платьев и в три месяца сумеет все растратить. Полное отсутствие потребности вернуться к прежней жизни. По ее мнению, она уже отвыкла от Фалеза, где люди в 8 часов вечера ложатся спать, в 7 часов утра встают, никогда не ходят по кафе и за весь год ни разу не кутят. Я предлагаю ей, когда она получит деньги, избрать меня специальным другом.
Я обращаю ее внимание на мои положительные качества, на веселый характер и уменье обращаться с дамами. Она смеется и уверяет, что я богаче ее. Я возражаю, что мне не откуда больше ждать тридцати или сорока тысяч франков. Она соглашается на мое предложение с условием, что я прокучу с ней все, что у меня осталось; я должен выложить все на стол. Я предпочитаю отказаться от этого, чтобы не портить свою кредитную историю.
Я смотрю на часы и вижу, что они остановились. Спрашиваю кельнера, Боже мой, уже половина первого! Моя дама тоже поражена. Волей-неволей мы должны завтракать. Она хочет поправить перед зеркалом волосы, но в него ничего не видно. Сверху до низу оно покрыто надписями, свободного места не хватит даже для наклейки почтовой марки. Несмотря на это, она просит дать ей что-то острое. Я даю мою запонку, но она не пишет. Я говорю, что при первой возможности я отдам ее в шлифовку.
Спасаясь от жгучего солнца, мы проходим по цветочному отделу рынка. Справа и слева грудами лежат розы, всевозможных цветов от чистейшего снега до яркого пламени. С жадностью я вдыхаю опьяняющий аромат. Он действует на меня, как сильное успокаивающее средство. В Grand Comptoir чувствуется приятная свежесть. Кельнер, вспомнив, что уже видел нас накануне вечером, старается нам всячески услужить.
Нам обоим хочется чего-нибудь освежающего и мы завтракаем более из чувства долга. Мы заказываем пуле-майонез, огромную миску салата, корзинку персиков и сочных груш и легкое белое вино. Кофе мы решаем пить дома. Очищая своими изящными пальчиками персик, моя красавица спрашивает меня, как она выглядит. Конечно, я отвечаю: очаровательно. Она мне несколько напоминает секционный зал. Ее глаза сохраняют влажный блеск, и, как ни удивительно, ее губы остаются по-прежнему ярко-розовыми.
«Ты употребляешь кармин?»
«Нет, у меня всегда такие