Куколка, а не деньги.
Лиззи присела на корточки, разочарованная.
Предмет перед ней не был похож ни на что, виденное прежде. Куклу словно вырезали из большого куска мыла. Набросок человека с условными ручками, скрещенными на груди, с едва обозначенными чертами лица. Может, монетки под этим предметом?
Куколка в кольце бледных поганок точно выжидала. Лиззи встала на колени и брезгливо потянулась к скользкому белесому предмету. Она хваталась за мысли о маме, как крестьяне былых времен хватались за железный крест, минуя могильные холмы, курганы, насыпи, жилища пикси.
Пальцы мазнули по кукле.
Лиззи услышала музыку. Неуловимая гармония, перезвон колокольчиков или серебряных копытец, такты, устремившиеся к сердцевине пастбища со всех сторон. Лиззи застыла, таращась на стебли. Она сказала бы, что музыка угнетает, если бы знала это слово.
Высокая трава шевелилась, и сквозь нее что-то ползло к поляне.
Лиззи посмотрела вниз. Куколка разлепила мыльные веки и глядела на нее в упор человеческими голубыми глазами.
Захлопали крылышки, прозрачные, с прожилками.
Лиззи закричала.
На дороге Аманда зажмурилась, и улыбка искривила ее губы. Так она и стояла, улыбаясь, прикрыв глаза, пока не зашуршали камушки, сыплясь в ров. Аманда думала о маленьких людях, острых ушках, белой коже, испещренной тончайшими венами. Но, открыв глаза, увидела только Лиззи, стоящую у своего велосипеда.
Одежда девочки была припорошена пылью и вывернута наизнанку. Курточка, кофта, юбка, даже носки – все шиворот-навыворот, и туфельки надеты неправильно, с правой ноги на левую. Двойные леопарды тихонько позвякивали в кармашках.
Аманда шагнула к Лиззи, всматриваясь в ее отрешенное лицо. Выпростала руку осторожно, будто хотела погладить цепного пса. Лиззи распахнула рот, и из детской груди вырвалось цвирканье. Словно сверчки поселились за ребрами.
Аманда облегченно вздохнула. Оглядела быстро пастбище и ферму МакЭванса и сказала несколько слов на давно забытом языке.
– Да, мамочка, – согласилась Лиззи. Аманда опустила ей на голову свою шляпу. Ветер подхватил и разметал темные волосы няни.
Они оседлали велосипеды и поехали мимо полей и изгородей. Красивая девушка и девочка, которая наверняка вырастет красавицей. Пастухи, ведущие в стойла отару, близоруко щурясь, принимали их за людей.
VHS
Изображение выплывает из хаоса полос и пятен, и в течение первых десяти секунд прерывается белыми вспышками. Съемка ведется на улице, утром или днем. Камера фиксирует ряд обшарпанных, приходящих в упадок одноэтажных построек. Грязные стены украшают надписи на боснийском. Опущенные роллеты магазинов испещрены граффити. Среди прочего там есть изображение Гаврилы Принципа и исламский флаг. В витрине «Рыбацкого рая» пылятся пластиковые сомы. Сквозь написанное краской название продуктового угадывается слово «Химчистка». Зоркий зритель может заметить следы от пуль на облупленных фасадах.
Мужской голос за кадром произносит по-словацки:
– Пойдем отсюда, Мартин, за нами наблюдают.
В кадре окно, возле которого стоит, опершись о подоконник, стройный брюнет лет тридцати пяти в черном свитере и джинсах. Он смотрит наружу, сверяется с наручными часами.
Голос оператора:
– Мартин, трусы.
– А?
– Трусы видно.
Мартин подтягивает штаны.
– Это она, – говорит, выпрямляясь. – Наконец-то.
Камера скользит к окну, чтобы снять закопченные дома в стиле функционализма, безвкусно завешанные рекламой, и девушку, идущую в тени.
– Ничего так, а? – Мартин ухмыляется. – Куба, у тебя какого числа день рождения?
– Пятого ноября.
– Через шесть дней! Хочешь ее? За мой счет. Подарок.
– Нет, спасибо.
– Ты скучный, Куба.
Крупным планом – женская ступня в красной туфле на шпильке.
Мартин, по-английски:
– Пересчитали?
Женский голос:
– Да, все ровно.
Мартин:
– Начнем? Куба?
Камера вздрагивает, уходя от ступни к плитке пола.
Интерьер ресторана, некогда роскошного, но сейчас явно пребывающего не в лучшей форме. Зеркала завешены тряпками, у мраморной или псевдомраморной колонны громоздятся палеты. Ангелы-путти парят над девушкой, сидящей за столиком в пустом зале. Ей около двадцати, вьющиеся каштановые волосы, пушистая челка, красное облегающее платье. Она курит, стряхивая пепел в увесистую пепельницу.
Мартин (за кадром):
– Представьтесь, пожалуйста.
– Верика.
– Вы боснийка?
– Македонка. Из Скопье.
– Давно живете в Сараево?
– С девяностого. – Интервьюируемая говорит по-английски, у нее сильный акцент.
Куба меняет фокусное расстояние объектива. Теперь Верика кажется старше – под тридцать. Обильно накрашенное лицо носит отпечаток того, что можно поэтически назвать «тяжелым бременем». В карих глазах – смесь веселья и обреченности.
– Как вы оказались…
– На панели? – подсказывает Верика Мартину. Она улыбается. – Я тебе скажу прямо. Бедная семья, плохая жизнь. Оглянись вокруг. Очень плохо, да?
– Кем работают ваши родители?
– Мои родители… пошли они. Пошли они к черту. Я тебе скажу прямо. Если девчонка сделает это один раз ради денег, она там останется. На улице.
– Как это было впервые?
– Не знаю. Я была бухая.
За спиной Верики проходит худощавый официант. У него открыт рот, что придает лицу оттенок слабоумия. Верика смеется:
– А ты как думал? Я не помню. Знаешь, как я поняла? На утро у меня были бабки. Я могла себе без проблем что-нибудь купить. Не обязана была экономить.
Картинка тонет в белом шуме. Вновь формируется из цветовых пятен. Верика говорит, жестикулируя рукой с сигаретой.
– …старше человечества. Обезьяны дают за банан. Это нормально для млекопитающих. Речь идет о долларах, динарах. Всем плевать, что мы чувствуем.
– Что вы чувствуете?
– Ничего, – улыбается Верика. – Хочешь верь, хочешь нет. Ты, журналист, похож на человека, который жаждет приключений, я права? Потому ты тут, в этой дыре?
Оператор переводит камеру на интервьюера. Мартин слушает Верику, иронично приподняв бровь.
– Уже попробовал с боснийками? – спрашивает Верика. – Ты – как это сказать – охотник? Но я вижу скуку, журналист. У нас всех в трусах одинаково. Банальный перепихон начинает утомлять, хочется повышать градус. Что ты чувствуешь, журналист? Ты ничего не чувствуешь, и тебя это убивает. – Верика хрипло, некрасиво хохочет. Пока она строила из себя психолога, Мартин заметно помрачнел. Он морщится и кивает оператору, показывая, чтобы тот снимал интервьюируемую. В кадре снова Верика.
– Это забавно, но давайте вернемся к вопросам.
– Как скажешь, малыш.
– У вас есть постоянный партнер?
– Да.
– Он…
– В курсе. Мы вместе три года.
– И он не против… вашего заработка?
– Я сразу сказала: «Все равно буду торговать собой». Он сказал: «Я строитель, у меня нет таких средств, которые тебе нужны. Потому – никаких проблем».
В глубине зала что-то грохочет.
– Вам попадаются неадекватные клиенты?
– Малыш, если бы ты знал…
Опять грохот, еще громче. Мартин, повышая голос:
– Простите, у нас интервью! Продолжайте, Верика…
– Если клиент бузит, я зову Анди.
– Вашего парня?
– Нет, он – мой сутенер. Анди выбивает дерьмо из плохих