Спускаясь за Марвином, сетующим на то, что ничего нового он не узнал, Форстер испытывал странное ощущение: его пальцы так и чесались взять карандаш, а в голове роились идеи, которые, взмахивая посеребрёнными крыльями, принесло ему вдохновение. Он хотел создать что-то значимое, наполненное смыслом. Впервые за много лет ему захотелось оказаться перед чистым холстом.
Глава 9
Заброшенный особняк, признанная мёртвой девушка и ежегодные вечеринки, славящиеся своими сказочностью и распущенностью. Словно являя собой разрозненные кусочки мозаики, они складывались в увлекательнейшую из тайн. Форстер, разумеется, был заинтригован.
Эта тайна разожгла его любопытство, а следом за ним – воображение. Разгоревшийся огонь передался творчеству, оно стало ненасытным пламенем, чьи языки поднимались всё выше и выше, пожирая дневной свет, чего Форстер совершенно не замечал, до глубокой ночи не отрываясь от мольберта. Его полотна покинули пределы спальни и начали занимать пространство общей гостиной, выстроившись вдоль стен. На каждом – воссозданный в красках фрагмент той знаменательной ночи. Бал-маскарад, запечатлевший декаданс нового яркого десятилетия, того самого, о котором писал Фицджеральд. Балерина, затерявшаяся среди живых. Туманный рассвет, скользящий по внезапно опустевшему поместью. Наступил февраль 1924 года, прошло два месяца со дня вечеринки, а взгляд серо-голубых глаз неустанно преследовал Форстера во снах. Он просыпался резко, вздрагивая всем телом, и пальцы сразу же тянулись за карандашом, кистью и мастихином. Это продолжалось до тех пор, пока однажды утром сонный Марвин не споткнулся о холст и не разлил на их радиоприёмник кофе из кружки. Детекторный радиоприёмник[18] среагировал мгновенно, и Мэрион Харрис затянула песню о том, что у неё никого нет[19].
– Ради бога, Форстер, избавься уже хотя бы от части из них, – рявкнул Марвин, бросаясь к аппарату с тряпкой.
Немногим позже в тот же день Форстер, чьи ботинки промокли едва ли не насквозь от подтаявшего льда, с трудом забрался в омнибус[20] со связкой холстов. К моменту прибытия в Блумсбери его спина под тёмно-синим пальто взмокла, кудри растрепались, а при высадке очки съехали на самый кончик носа.
– Должна заметить: это весьма неожиданно. – Вивиан Блейк, попыхивая сигаретой в серебряном мундштуке, рассматривала его картины. Форстер оглядел гостиную, пытаясь унять нервозность, окрашивающую всё вокруг в оттенки мышьяка и отравляющую его веру в себя и свои способности.
Вивиан, перешагнувшая 75-летний рубеж, но утверждавшая, что ей не больше пятидесяти, проживала в роскошной квартире с видом на Рассел-сквер и занималась торговлей произведениями искусства. Можно даже сказать: искусство её окрыляло, а она им жила. Её волосы были убраны под фиолетовый тюрбан, гармонировавший по цвету со стенами её дома. Квартира Вивиан представляла собой воплощение пещеры дракона, где хранились настоящие сокровища, собранные ею на протяжении всей долгой и увлекательной жизни: всё пространство было заставлено работами различных художников, которым повезло получить её покровительство. Форстер стал исключением, поскольку у него не было никакого специального образования, но благодаря приличному ежемесячному пособию, завещанному его покойным дедом, ему посчастливилось покрыть самое дорогое в обучении – время. И вот он учился, познавал новое и практиковался, пока не отточил свой необработанный талант до такой степени, что он засверкал как драгоценный камень. Дал ему шанс показать себя. В первый год жизни в Лондоне, одним осенним днём, когда он сидел на скамейке на Рассел-сквер и рисовал при свете фонаря, на его блокнот упала тень. Вивиан Блейк внесла его в свой список юных талантов, и перед Форстером забрезжили первые проблески надежды. Маняще жёлтой, как цветущие нарциссы, окутавшей его, как тёплый солнечный свет. Будучи активным меценатом, она была ответственна за становление многих известных художников, которых теперь причисляла к своим самым дорогим друзьям. Легенда гласила, что эту женщину даже завербовало управление внешней разведки во время Великой войны[21], но Форстер не удивился бы, узнав, что она сама распускала эти слухи.
Изучающий взгляд Вивиан переместился на Форстера, и он невольно сжался под ним.
– Прошло больше года с нашей последней встречи. Я уже начала подумывать, что больше никогда вас не увижу. Мне и так было известно, что с технической точки зрения вы весьма талантливы, но это, – она ткнула в холст мундштуком, и её лицо посветлело, – это потрясающе, Форстер. Наконец-то вы написали что-то, преисполненное эмоциями. В этих картинах есть искра. Отрадно знать, что вы прислушались к моему совету и отыскали свой источник вдохновения.
Вивиан задумчиво постучала пальцем по смуглой щеке и кивнула собственным мыслям.
– Думаю, я смогу их продать. У меня есть на примете коллекционер – весьма обаятельный человек, хотя и немного эксцентричный, – пробормотала она себе под нос, – который искал нечто подобное. Да, я должна немедленно нанести ему визит.
У Форстера защемило в груди. Хотя его ежемесячное пособие с лихвой покрывало стоимость аренды, ему часто приходилось выбирать между хлебом с маслом и красками, что ложились на холст блеском атласа. Продав одну картину или, как Форстер посмел надеяться, две, он сможет расплатиться с Марвином за все джин-кобблеры и потратить деньги на новую пару ботинок, которые выдержат все дожди и гололёд, принесённые февралём на улицы Лондона. Быть может, так и ощущалась целеустремлённость? Движущая сила, поселившаяся внутри, дразнящая его образами того, что может стать ему доступно.
Вивиан повернулась к нему лицом, не отводя пристального взгляда, и её массивные длинные серьги качнулись при движении.
– Я была уверена, что вы оставили художественный промысел. Что изменилось?
Форстер виновато пожал плечами.
– Муза – переменчивая леди, – иронично заметил он.
– Не такая уж и переменчивая в последнее время, позволю себе заметить. И что же вдохновило вас на эти работы? – Вивиан коснулась картины, изображающей балерину, раскинувшуюся на бархатной кушетке. Её дымчатые серо-голубые глаза, казалось, неотрывно следили за зрителем. – Или, вернее сказать, «кто»? Завели любовницу?
– Боюсь, всё гораздо прозаичнее, – смущённо кашлянул Форстер. Как любопытно. С каждым разом ложь давалась ему всё легче. Он прогнал все мысли о балерине, что кружилась в его снах. Одетта Лейкли. Каждый раз, стоило коснуться