– Роуз…
– В том, что отношения рушатся, всегда виноваты обе стороны, – прервала его Роуз с немалой долей суровости в голосе, кладя столовые приборы на пустую тарелку. – Вы двое отдалились друг от друга задолго до всей этой истории с «разоблачением». Марвин виноват, что позволил тебе уйти. А ты – что не помог ему, когда он свернул не туда, выбрав этот бесчестный путь. Ты предпочёл остаться молчаливым наблюдателем и только смотрел, как он теряет себя.
Форстер отодвинул от себя тарелку с недоеденным блюдом, напряжение свернулось в животе тугим узлом.
– Ты права. Да… Ты права. Как он?
– Почему бы тебе самому не спросить у него? – мягко спросила Роуз.
– Потому что он повёл себя отвратительно, – он сделал большой глоток коктейля, вдыхая аромат сухого джина и яблочного бренди. – И я не уверен, что смогу простить его за это.
– Я понимаю. Он допустил серьёзную ошибку, и я не собираюсь преуменьшать его вину, – заверила Роуз, – но люди совершают ошибки каждый день. Это не делает их недостойными любви, это не значит, что они недостаточно хороши. Ошибки делают нас людьми. А гнев – это не что иное, как загноившаяся рана. Ты думаешь, что этим гневом ты наказываешь Марвина, но на самом деле ты причиняешь боль самому себе, позволяя этой ране гноиться дальше.
Форстер поморщился и застонал, тяжело вздыхая.
– Когда ты успела стать такой мудрой?
На щеках Роуз появились задорные ямочки.
– Я всегда была мудрой. Поэтому для меня вот уже несколько лет как не секрет, что ты влюблён в ту балерину. Одетту. Красивое имя для балерины, я бы даже сказала, очень подходящее. Ты хочешь жениться на ней?
– Я… – Изумлённый смешок Форстера вышел коротким. Он оборвался, когда у него перехватило горло от желания сказать «да, хочу». Но…
О, если бы… Если бы только жизнь сложилась иначе, их история любви могла бы быть совсем другой. Простой, понятной, какую можно рассказывать снова и снова. Ты танцевала среди переливов золотого света, и я полюбил тебя, перенося твой образ на холст бесчисленное множество раз. В тот самый момент, когда твоё сияние озарило моё сердце, я осознал, что моя жизнь больше никогда не станет прежней. Их история могла бы стать прекрасным полотном, в которое на протяжение всей совместной жизни они бы вплетали разноцветные нити, и в радости, и в горе. А когда жизнь стала бы клониться к закату, они могли бы спокойно любоваться вышедшим из-под их рук гобеленом и показывать его своим внукам перед сном.
Но их история вышла совсем другой: Форстер полюбил девушку, на которой лежало проклятие.
Роуз взяла его за руку. Сожаление на её лице он увидел раньше, чем почувствовал, что по щекам бежали солёные дорожки слёз.
– Не отчаивайся, дорогой. Следуй своему сердцу.
– А что делать, если одной любви недостаточно? – шёпотом спросил он. Форстер любил Детту, и она любила его в ответ, но этого было недостаточно, чтобы их история получила свой счастливый финал. Особенно учитывая, что поездка в Париж обернулась неудачей: он не нашёл зацепки, что могла бы привести его к Ротбарту, на которую так рассчитывал.
– Ох, Форстер, никогда бы не подумала, что услышу от тебя нечто подобное! – воскликнула Роуз. – Ты любишь, отдавая всего себя, пишешь картины, вкладывая в них душу, и обладаешь бесстрашным сердцем. Ты, как никто другой, должен знать, что любви всегда достаточно. В мире нет более могущественной силы, чем любовь, и ей не страшны любые преграды. – Она сделала глоток шампанского, едва поблёскивающего в полумраке заведения. На ободке бокала остался след от её помады.
Форстер отложил в сторону столовые приборы. Закончив с ужином, он теперь переваривал слова Роуз.
Она промокнула губы салфеткой.
– Это было просто восхитительно. Меня ждут на небольшой вечеринке на левом берегу, не хочешь присоединиться?
– Вынужден отказаться. Мне нужно кое-что сделать, – внезапно решил Форстер и, оставив на столе необходимую сумму, он поцеловал Роуз в щёку и тепло попрощался с ней.
Он вышел в ночь и быстро зашагал прочь.
Через час Жак переступил порог вестибюля отеля, и Форстер пригласил его присесть на одно из мягких кресел в укромной нише.
– Благодарю, что согласились на встречу.
Жак слегка склонил голову набок.
– Вы так молили меня о ней по телефону, что я попросту не имел права отказать. Но как я ранее и сказал вам, Форстер, я не обладаю нужной вам информацией. Я не могу помочь вам.
– Детта была очень юна, когда вы встретились. – Форстер пригубил джина. – И, несмотря на возраст, чрезвычайно талантлива, настолько, что стала любимицей прессы. И это учитывая, что едва ли год прошёл с тех пор, как она потеряла родителей.
– Я этого не знал. – Жак побледнел.
– Полагаю, так и есть… Но вы наверняка подозревали нечто подобное, не так ли? Чувствовали, что в ней клубилась какая-то тьма? – Форстер поставил свой стакан и наклонился вперёд, получив от Жака, пусть и поколебавшегося, прежде чем дать какой-либо ответ, единственный кивок. – И рядом всегда был Ротбарт. Загадочный, харизматичный, талантливый Ротбарт, в котором тоже было нечто странное. Вроде бы это невидимое нечто не бросалось в глаза, но на уровне ощущений… Что-то в нём отталкивало, верно? Это ведь было ваше решение, а не его, не так ли? Это вы сказали ему покинуть ваш театр, когда до вас дошли слухи о нём.
Жак позволил себе немного расслабиться в кресле.
– Вы правы. Я был трусом, который не хотел, чтобы репутация Ротбарта запятнала мою собственную. Я приказал ему уехать и досрочно завершить сезон. Это решение стоило мне очень дорого, но это было меньшим из зол. Гораздо хуже было бы оказаться втянутым в скандал. Ту бедную девушку, артистку, так и не нашли, и меня по сей день мучают мысли о ней.
Предположение Форстера оказалось верным: в Париже действительно пропал кто-то из артистов.
– Расскажите, что случилось с Деттой в Париже.
Жак достал из кармана пиджака серебряный портсигар и закурил.
– Детта, что я знал, была хрупкой. Не физически, как вы понимаете. В этом отношении она была сильнее любого знакомого мне мужчины. Хрупким я бы назвал её рассудок, её сердце. Она была слишком амбициозна. Она жаждала света софитов,