— Не надо, не буду я с ним разговаривать. Спасибо, Игорь. Посиди минутку в приемной.
Афанасий Захарович положил ладонь на телефонный аппарат. Позвонить Астаховой? И что сказать? Надо же, такое чувство, будто в чем-то перед ней виноват.
Он набрал номер генерала Бродова.
— Павел Егорович? Это Вишняк. Звоню тебе насчет Горского. Знаешь, пока что вести неутешительные. Уж очень много он набедокурил…
Бродов вскипел, однако сумел быстро успокоиться.
— Да что он там натворил, Афанасий Захарович? Надеюсь, никого не убивал? Ну, надо же помочь. Вера наконец замуж собралась. Что ж ей — век одной куковать?
— Попробую… попробую я во всем разобраться… Но вообще… Верке надо таких всыпать, чтобы за версту чуяла, с кем связываться. Ты ей сам скажи, что Горскому придется посидеть в СИЗО. У меня язык не поворачивается.
— Я скажу, но Вера все равно не отлипнет… Подбросила она задачку, дуреха!
Закончив разговор с Бродовым, Вишняк твердо решил до конца дня не поднимать телефонную трубку. Ни здесь, ни дома. Он понимал, что Астахова от него не отстанет. А помогать жуликам в его правила не входило.
4
Кириллов отложил в сторону последний лист «дела» и закрыл глаза. Усталость сразу овладела расслабленным телом. Несколько часов она не могла одолеть закаленный организм и лишь теперь, когда отключены силы противодействия, дала о себе знать головной болью и чувством голода.
Полковник снял очки и кончиками пальцев принялся растирать кожу на висках и над переносицей. Много лет назад знакомый врач-китаец познакомил его с приемами точечного массажа. Кириллов запомнил несколько точек на лице, благодаря воздействию на которые повышается работоспособность. Последнее время он старался не злоупотреблять здоровьем и в практиковании древней науки нужда не возникала. Однако коричневая папка, лежащая перед ним на столе, выбила старика из сложившегося ритма жизни. «Дело» состояло из трех частей:
1. Присвоение инспектором Голубевым самородного золота.
2. Драка в ресторане гостиницы «Узбекистан».
3. Злоупотребление служебным положением.
Документы были собраны и разложены таким образом, что не оставляли сомнений относительно вины Владимира Голубева по всем трем пунктам. И все же Кириллова не покидало чувство, что в подборке документов скрыта фальшь. Именно в подборке. В папке не было ни одной лишней писульки. Материал словно бы урезан чьей-то рукой. На основе многолетнего опыта Кириллов знал, что любое мало-мальски серьезное дело обрастает огромным количеством бумаг, не имеющих непосредственного отношения к следствию. В данном случае можно допустить, что некий составитель «дела» просто не придал значения документам, которые прямым образом не относятся к обвинению. Однако в результате терялась объективность, чувствовалась подтасовка и злонамеренность.
Наиболее тяжелое обвинение — присвоение самородного золота — строилось на основании протокола осмотра машины гражданина Маматова, акта о передаче в бухарское УВД вещей и ценностей, найденных в машине, и рапортов двух сотрудников УВД. В них сообщалось, что лейтенант Голубев отказался сдать золотой песок «под предлогом проведения экспертизы в городе Москве». На самые естественные вопросы — кто такой гражданин Маматов и зачем понадобилось обыскивать его машину — ответов не оказалось.
Инцидент в ресторане был освещен несколько ярче — записями бесед с жителями Ташкента Анной Черенковой и Анваром Хайдаровым, составленными самим Голубевым, рапортом рядового милиции, дежурившего в гостинице, и заявлением бухгалтера овощной базы. Показания были противоречивы. Хайдаров признавал, что драку начал он. Черенкова не сказала ничего определенного. Постовой и бухгалтер заявляли: первый удар нанес Голубев. При таком раскладе Владимиру несдобровать. Два свидетеля против него, а Хайдаров при первой же возможности изменит показания и скажет, что оговорил себя под нажимом следователя. В папке отсутствовала запись беседы с администратором гостиницы. О существовании такого документа Виктор Иванович знал от самого Владимира. Во время их встречи в сентябре прошлого года инспектор часто ссылался на показания сотрудницы отеля, видя в них подтверждение своей версии о провокации. Кириллов смутно помнил, о чем рассказывала администратор, но сам факт исчезновения документа снова наводил на размышления о подтасовке.
К третьей группе обвинений относились рапорты двух работников милиции из города Зарафшана. Они рассказывали о «захвате обманным путем» служебной машины и о «попытке лейтенанта Голубева провести незаконный обыск дома» одного из жителей поселка Навруз. Фамилия жителя в рапортах не указывалась.
Кириллов вышел из-за стола, прошелся по кабинету. Он вспомнил, как впервые взял в руки измятое письмо из исправительно-трудовой колонии. Мог ли он в тот момент подумать, что признание бывшего карманника положит начало веренице странных событий, участниками которых станут десятки людей. До сегодняшнего дня Кириллов находился в стороне, но теперь начальство толкало его в самый центр дьявольской круговерти, поручив подготовить заключение для ходатайства о возбуждении уголовного дела в отношении инспектора Голубева. Вспомнился и сам Голубев, пришедший на инструктаж. Как-то по-детски он вел себя в тот раз, всеми способами стараясь открутиться от командировки. Не понравился Кириллову настрой молодого работника, и никак нельзя было предположить, что лейтенант развернет в Узбекистане столь активную деятельность.
Кириллов подошел к столу и начал складывать бумаги в коричневую папку. Головная боль отступила, но есть хотелось по-прежнему. «Не хватало только обострения язвы», — с тревогой подумал полковник. Он посмотрел на часы — без пяти одиннадцать. Пора. Он знал, что, вернувшись домой, еще долго не сможет уснуть и, лежа в постели, будет анализировать полученную информацию.
Ульяна Тихоновна, седая сухонькая старушка в очках с круглыми стеклами, сидела в углу дивана возле старинного, с позолотой, торшера, положив на колени журнал «Нева». Она уже давно не воспринимала смысла прочитанного, хотя продолжала скользить взглядом по строчкам. Еще двадцать минут назад старушка позвонила мужу на работу — никто не снял трубку. Наверное, он в пути, идет домой, но вдруг что-нибудь случилось. Старушка волновалась. Виктор Иванович предупредил, что задержится в министерстве, но чтобы до такого времени… Гулко, торжественно, на всю квартиру начали бить настенные часы. Ульяна Тихоновна вздрогнула, стала считать удары. Один… Два… Три… Да что там! И так понятно: полночь. Старушка отложила журнал и натянула на плечи сползший пуховый платок.
Наконец хлопнула входная дверь. Ульяна Тихоновна вышла в коридор.
— Витенька, что же ты так поздно?
Кириллов вздохнул.
— Накладка получилась. Вначале собрание устроили — часов до восьми, потом работа задержала.
Ульяна Тихоновна покачала головой.
— Нельзя же так. В твои-то годы. Ведь не ужинал?
— Не ужинал, — признался Кириллов, расстегивая шинель.
— Разве так можно? Забыл про свою язву?
Виктор Иванович не спеша надел шинель на плечики, стряхнул с погона снег.
— Молчишь? Прямо как нашаливший мальчишка.
Кириллов устало посмотрел на жену.
— Один раз можно.
— Что? — не поняла