Марина замерла словно под воздействием гипноза. Девятый, десятый раз прогудела телефонная трубка. Марина не двигалась. В квартиру вошел человек, бывший для нее долгие годы образцом строгости и справедливости, незыблемым авторитетом, чьи указания расценивались наподобие приказов.
— Иди к себе, — велел старик. — Я переоденусь — поговорим.
Марина с детской покорностью удалилась в комнату. Григорий Прохорович повесил авоську с продуктами на специальный крюк возле двери, снял пальто, шапку, уселся на старый венский стул, переобулся. Не заходя в свою комнату, прихрамывая, прошел на кухню, переложил продукты из авоськи в холодильник.
— Так. — прогудел он, осматриваясь по сторонам и приглаживая усы. — Пойдем побеседуем.
Он толкнул дверь в комнату Людмилы Семеновны — дверь не поддалась.
— Открой, — властно приказал он притаившейся Марине.
Григорий Прохорович ждал. Ждала Марина, в надежде, что старик уйдет. Девушка чувствовала его присутствие. Оно подавляло волю. Марина вспомнила, как десять лет назад, уже после смерти отца, она заперлась от Григория Прохоровича в туалете, боясь наказания за какой-то проступок. Григорий Прохорович сказал лишь одно слово — открой. Марина повиновалась. У них состоялся серьезный разговор, заставивший девочку посмотреть на многие вещи другими глазами.
Необъяснимая, сверхъестественная сила принудила Марину подойти к двери. Ослабевшие пальцы повернули замок.
Сосед тяжело переступил порог и закрыл дверь. Марина отошла к окну, встала там, сложив руки на груди, потупившись.
— Что ты прячешься? Вину за собой знаешь? — громко спросил Григорий Прохорович. Трудно было предположить, что худой старик обладает таким мощным басом.
— Я хотела переодеться, — мрачно ответила Марина.
— Для чего тебе переодеваться? За мясом ты мать погнала, а спать еще рано.
Неторопливо, слегка прихрамывая на левую ногу, Григорий Прохорович подошел к столу.
— Не жалеешь ты мать. Людмила Семеновна за последние три года лет на десять постарела. Да. — Он беззвучно задвигал губами. — Мясца, значит, захотелось? Или поговорить с кем без свидетелей? Кому звонила? У тебя порядочных друзей нет. На старое потянуло? С матерью, наверное, жить не захочешь? Понятно дело, коммуналка не по твоим запросам.
В том, что Григорию Прохоровичу известно о ее похождениях, Марина винила маму. Понесло же ее делиться переживаниями к соседу, когда пришло сообщение из милиции. Ведь только после тех, трехлетней давности нравоучений дяди Гриши, Марина уехала из «родимой» коммуналки. Сами ж затюкали своими советами. Не надо было лезть в душу.
— Ох, много бы отдал, чтобы перенести тебя в будущее лет на сорок. Холодок могилы о многом подумать заставляет. Я его давно чую. Не хочется умирать. Жалко. Жизнь-то наша все лучше становится. Что у меня за плечами? Бараки Магнитки. Окопы финской, потом Отечественной. Жену мою с дочуркой в сорок четвертом схоронили. Я на фронте был. Без меня, стало быть, земле предали. Да. — Григорий Прохорович вздохнул. — Что еще? Завод. Он мне и друг, и брат, и сын. Я его после войны строил, я же на нем, считай, тридцать первый год работаю. Хошь не хошь — сроднишься. Ведь так, не вдумываясь, прикинуть — вроде жизнь-то свою впустую растратил. И войну бы без меня выиграли, и завод бы пустили. Но мне ни перед самим собой, ни перед страной, ни перед партией не стыдно. У нас наградами хвастать не принято, но для меня, старика, они как знамя, смысл жизни, может быть. В них труд, пот и кровь моя. Не ради них, а в них, заметь. — Он постучал по столу указательным пальцем. — Ты знаешь, мне квартиру отдельную предлагали. Льгот-то у меня — ого сколько. Так что? Неужто я квартиру эту в ущерб нашим заберу? Сколько наших, заводских, по углам мыкаются? В моем цеху Надя Коробова есть. С мужем, ребенком и больной матерью в одной комнате жила. Так кем же я буду, если отдельную возьму, а Надю вот так и оставлю? Как я ей в глаза смотреть стал бы? Да что там ей. Самое страшное, когда к себе самому уважение теряешь. Ничего. Я и здесь свой век доживу, зато Наде двухкомнатную получить помог.
Григорий Прохорович вгляделся в лицо Марины, и его губы скривились в горькой улыбке.
— Зачем я тебе все это говорю? Ты и слушаешь-то вполуха. Думаешь, разболтался ветхий дед, ушел бы скорей куда-нибудь. Так ведь, Марьюшка? — с сарказмом спросил старик. — Вот знай. Я не для тебя нынешней это рассказываю — для тебя будущей. Слова мои с тобой останутся. Сорок лет ждать не придется. Я ведь тебя до каждой клеточки знал. Не могла ты из себя все хорошее изжить. Будут минуты, когда о смысле жизни задуматься придется. Вспомнится мой рассказ. И пусть страшно тебе станет, что жизнь твоя пустой проходит. Погибнуть не бойся. Опасайся сгинуть, ничего после себя не оставив.
— Не беспокойтесь, не сгину, — зло ответила девушка.
— Я в этом не уверен. Я после смерти жить останусь — в Магнитке, в победе над фашистами, в тех парнишках, которых на заводе обучаю. Пусть я не сладко жил, но жил я с верой в будущее, в ленинскую идею, ради которой мы себя не щадили. А что останется после тебя? А? Ты же мне как дочь родная. Да кто бы мне раньше посмел сказать, что ты вот так вот…
Лицо Григория Прохоровича сделалось серым, губы задрожали.
В коридоре хлопнула входная дверь. Марина облегченно вздохнула. Возвращение мамы должно избавить ее от тягостного разговора.
Людмила Семеновна появилась с продовольственной сумкой в руке.
— Григорий Прохорович, вы к нам зашли? А я мясо для супа и шесть антрекотов купила. Вам не нужно?
Григорий Прохорович грустно посмотрел в напряженно-улыбающиеся глаза соседки, скользнул взглядом по сумке.
— Не нужно. Я в магазин сам сходить в состоянии.
Он тяжело встал и вышел из комнаты. Людмила Семеновна подошла к дочери.
— Что он? Ворчал?
Девушка махнула рукой.
В шесть часов вечера Марина закрылась в ванной комнате и начала приводить себя в порядок. Настроение было скверное. Идти никуда не хотелось, но еще больше не хотелось оставаться дома. Людмила Семеновна без умолку рассказывала о соседях, родственниках, о каких-то знакомых, которых Марина никогда не видела, возмущалась недовесами в магазине. Марина почти не слушала маму, думала о своем. В комнате чувствовалось присутствие Григория Прохоровича. Его голос, глаза, горькая улыбка под седыми усами как будто пропитали помещение. Марина старалась вытеснить его образ, но вновь и вновь возникало перед глазами печальное лицо с тяжелыми веками и глубокими складками возле носа. В голове вертелось предостережение: «Опасайся сгинуть, ничего после себя не оставив». Марина была готова заткнуть уши, но память уже записала пророческие слова и теперь повторяла