Весьма интересно, как девочка объясняет подруге весь этот эпизод и то наслаждение, которое она получила от него: она нарочно вообразила себя укротительницей животных, кишка от водопровода с могучей, стремительной струей играла роль хлыста или бича, а более слабая и робкая Тора должна была изображать одно из дрессируемых животных... Странная фантазия, в которой лишний раз отражается — уже не на словах только — желание повелевать и мучить других!
С такой же стороны показывает себя девочка в такую минуту, когда Тора только что избавилась от серьезной опасности: из желания поставить на своем и какого-то молодечества она взобралась на очень высокое дерево уже почти достигнув намеченной цели, ощутила вдруг сильное головокружение, судорожно ухватилась за большую ветку, рисковала упасть и расшибиться и, только благодаря счастливой случайности, была подхвачена на руки и спасена. Все радуются счастливому окончанию этого эпизода, и вместе с тем у некоторых, напр., у старшего брата Лили, еще заметны на лице следы недавнего испуга, невольной бледности, вызванной опасением за ее жизнь. А Лили? рада ли она тому, что ее приятельница цела и невредима? Конечно, рада, но к этому ощущению незаметно примешивается и другое. Автор говорит, что она «вздрагивала и как бы фыркала, точно молодая лошадка», а ее разгоревшиеся глазки блестели точно две звездочки! «Ах, Тора... от этого можно было прямо умереть... это было такое чудное ощущение...».
Подобная фраза, разумеется, достаточно выразительна, — она довершает собою характеристику явно ненормальной, болезненной стороны душевного мира Лили, которая даже в опасности, грозившей близкому ей человеку, нашла что-то захватывающее и привлекательное. Но автор дает нам возможность еще глубже заглянуть в душу этого странного, неуравновешенного создания, заставив девочку рассказать о том, что она перечувствовала с быстротою молнии в то время, как Тора рисковала упасть с дерева:
— «Когда ты сказала, что у тебя кружится голова, я сейчас же подумала: она упадет и разобьется на смерть...
Мне представилось, что мы поднимаем тебя, делаем носилки из веток, несем тебя домой... целая похоронная процессия!.. Потом мы телеграфируем твоим родителям... все подруги по школе осыпают твой гроб цветами... папа велит срубить это дерево и воздвигнуть на этом месте мраморный памятник, точно над могилой воина... я ношу глубокий траур в течение целого года... Вот сколько я передумала, пока ты падала с дерева!.. Я, наверное, могла бы легко стать убийцею... но все-таки я, конечно, страшно рада, что ты осталась в живых!»
Бедная Тора, слыша подобные речи, рискует почувствовать себя даже несколько смущенною из-за того, что все это кончилось так благополучно, и никакой драмы не произошло... Нужно заметить только, что в своих фантасмагориях Лили иногда представляет и самое себя жертвою, на которую обрушиваются различные преследования и мучения, — и это также захватывает и потрясает ее, хотя в данном случае она сама является объектом чужой жестокости. То она втолковывает себе, будто у нее в алькове скрывается убийца, которого она должна защищать и спасать, причем его преследователи, чтобы добраться до него, должны перешагнуть через ее труп... То она старается убедить Тору, как хорошо было бы стать женой Синей Бороды и быть убитой им. «Подумай только, — быть убитой собственным мужем!»
Лили пресерьёзно заявляет, что не хотела бы быть первой женой такого человека, — это было бы совсем не интересно... «Нет, я хотела бы с ним обвенчаться после того, как он уже убил пять своих жен... тогда я была бы вечно полна тревожного ожидания... мне кажется, я могла бы умереть естественною смертью от одной этой мысли...» И это мучительное, тревожное состояние кажется экзальтированной девочке чем-то весьма заманчивым, интересным, только потому, что самая мысль о нем щекочет ее нервы и невольно отдаляет ее от повседневной действительности...
Любопытно, что, когда Лили говорит о вполне реальной жизни, о своих планах относительно будущего, о тех людях, с которыми она встречается, в ее полудетских речах отголоски обычного фантазерства и нервности соединяются с обрывками вполне практичных и весьма прозаических взглядов на все предметы, причем эта оригинальная смесь производит иногда несколько странное и неприятное впечатление... Романистка, видимо, хотела показать беспорядочное, хаотическое состояние молодого ума, еще не приобретшего достаточной самостоятельности, иногда очень легко поддающегося чужому влиянию или усваивающего на лету ходячие мысли, оценки и приговоры, которые далеко не всегда соответствуют даже его природным свойствам. Посмотрите, напр., как рассуждает Лили о своем предполагаемом женихе, которого она сравнивает, довольно неожиданно, опять-таки с Синей Бородой.
« — По-моему, у Синей Бороды была лысая голова, и он носил монокль. Я знаю одного господина, который мог бы сойти за Синюю Бороду; он три раза был женат, теперь он — вдовец, и если бы я была взрослою, я бы охотно вышла за него замуж. Во всяком случае, я хочу, чтобы мой муж был лысым,— это гораздо интереснее. Он смело может быть некрасив, может даже бичевать меня... но не всегда, может запирать меня на замок, мучить голодом... Мой дядя очень хотел бы на мне жениться, но за него я не пойду, так как у него много долгов, и маме раз чуть было не пришлось продать свои драгоценные вещи, чтобы выручить его из беды...»
Еще более печальное впечатление, — как все то, что отзывается преждевременным знакомством подростков с изнанкою жизни и опошляющим влиянием среды,— производит попытка Лили объяснить подруге, что́ такое внебрачные дети, морганатические союзы и т. п. Правда, в ее речах отголоски того, что она успела понять или объяснить себе в ту или другую сторону, переплетаются с проявлениями вполне детской наивности и незнания реального мира, но от такой оригинальной, неуравновешенной, в иных отношениях слишком отдающейся фантастическим грезам девочки, мы ожидали бы большей непосредственности, идеализма и душевной чистоты. Весь этот щекотливый разговор возникает из-за того, что в окрестностях живет сумасшедший крестьянин, которого все называют «королем», причем его